Воспоминания великого князя Александра Михайловича Романова

Глава IX

Царская фамилия

Преждевременная кончина Императора Александра III приблизила вспышку революции по крайней мере на четверть века. Марксистские историки, вероятно, с этим утверждением не согласятся. Но не следует забывать, что чем сильнее государственная власть, тем в меньшей поддержке она нуждается.

Начиная со дня смерти Императора Александра III в 1894 году три силы приняли участие во внутренней борьбе за власть в России: Монарх, Царская фамилия и адепты революционного подполья. Симпатии же остального стопятидесятимиллионного русского народа делились между этими двумя лагерями, между престолом и анархией, и находились в зависимости от искусства каждой из боровшихся сторон заручиться поддержкой народных масс.

Я начну с Царской фамилии, что представляется более логичным, ибо, по причине своей неопытности, Император Николай II в трудные минуты жизни имел обыкновение спрашивать совета у своих родственников. Несколько раз в жизни мне приходилось иметь деловые сношения с некоторыми членами Императорской семьи, а потому я попробую дать краткую характеристику тех из них, которые в 1894 году достигли уже зрелого возраста.

У Императора Николая II было трое внучатых дядей, братьев его деда Императора Александра II: великий князь Константин Николаевич, который к этому времени удалился в свое поместье в Крыму и проводил время в обществе своей второй жены, бывшей балерины; великий князь Николай Николаевич-старший, занимавший пост генерала-инспектора русской кавалерии, который был очень популярен среди офицерства, но не мог, ввиду своего преклонного возраста, принимать близкое участие в государственных делах; великий князь Михаил Николаевич, мой отец — бывший председателем Государственного Совета и генерал-инспектором артиллерии. Из них трех наиболее опытным был мой отец, так как его двадцатидвухлетняя служба во главе администрации на Кавказе научила его искусству управления. Он был бы идеальным советником молодого Императора, если бы не был столь непреклонным сторонником строгой дисциплины. Ведь его внучатый племянник был его Государем, и, как таковому, ему надлежало оказывать беспрекословное повиновение. Когда Николай II говорил ему: «Я полагаю, дядя Миша, что необходимо последовать совету министра иностранных дел», мой отец кланялся и «следовал совету» министра иностранных дел. Привыкнув видеть во главе России людей зрелого ума и непреклонной воли, великий князь Михаил Николаевич никогда не сомневался в конечной мудрости решений своего внучатого племянника, что аннулировало потенциальную ценность его всестороннего понимания вопросов управления Империей.

Следующими по старшинству шли четыре дяди Государя, четыре брата покойного Императора. Великий князь Владимир Александрович — отец старшего, по первородству из ныне здравствующих членов Императорской семьи великого князя Кирилла Владимировича — обладал несомненным художественным талантом. Он рисовал, интересовался балетом и первый финансировал заграничные балетные турне С. Дягилева{22}. Собирал старинные иконы, посещал два раза в год Париж и очень любил давать сложные приемы в своем изумительном дворце в Царском Селе. Будучи по натуре очень добрым, он, по причине некоторой экстравагантности характера, мог произвести впечатление человека недоступного. Человек, встречавший великого князя Владимира в первый раз, поразился бы резкости и громкому голосу этого русского grand seigneur’а{23}. Он относился очень презрительно к молодым великим князьям. С ним нельзя было говорить на другие темы, кроме искусства или тонкостей французской кухни. Его поездки в Париж причиняли массу хлопот и неприятностей кухонным шефам и метрдотелям «города светоча». Но после того, как он вдоволь отводил душу за критикой обеденного меню, его щедрые чаевые сыпались всем, кто только протягивал руку. Он занимал, сообразно своему происхождению и возрасту, ответственный пост командира Гвардейского Корпуса, хотя исполнение этих обязанностей и являлось для него большой помехой в его любви к искусству. Его супруга, великая княгиня Мария Павловна принадлежала к царствовавшему дому герцогов Мекленбург-Шверинских. Ее брат Фридрих был мужем моей сестры Анастасии. Она была очаровательною хозяйкой, и ее приемы вполне заслужили репутацию блестящих, которыми они пользовались при европейских дворах. Александр III не любил ее за то, что она не приняла православия, что породило легенду о ее «немецких симпатиях». После смерти мужа она, в конце концов, все же перешла в православие, хотя злые языки и продолжали упорствовать, обвиняя ее в недостатке русского патриотизма.

Затем великий князь Алексей Александрович, который пользовался репутацией самого красивого члена Императорской семьи, хотя его колоссальный вес послужил бы значительным препятствием к успеху у современных женщин. Светский человек с головы до ног, le «Beau Brummell», которого баловали женщины, Алексей Александрович много путешествовал. Одна мысль о возможности провести год вдали от Парижа заставила бы его подать в отставку. Но он состоял на государственной службе и занимал должность не более не менее, как Адмирала Российского Императорского флота. Трудно было себе представить более скромные познания, которые были по морским делам у этого Адмирала могущественной державы. Одно только упоминание о современных преобразованиях в военном флоте вызывало болезненную гримасу на его красивом лице. Не интересуясь решительно ничем, что бы не относилось к женщинам, еде или же напиткам, он изобрел чрезвычайно удобный способ для устройства заседаний Адмиралтейств-совета. Он приглашал его членов к себе во дворец на обед, и после того как наполеоновский коньяк попадал в желудок его гостей, радушный хозяин открывал заседание Адмиралтейств-совета традиционным рассказом о случае из истории русского парусного военного флота. Каждый раз, когда я сидел на этих обедах, я слышал из уст великого князя повторение рассказа о гибели фрегата «Александр Невский», происшедшей много лет тому назад на скалах датского побережья вблизи Скагена. Я выучил наизусть все подробности этого запутанного повествования и всегда из предосторожности отодвигался немного со стулом от стола в тот момент, когда, следуя сценарию, дядя Алексей должен был ударить кулаком по столу и воскликнуть громовым голосом:

— И только тогда, друзья мои, узнал этот суровый командир очертания скал Скагена.

Его повар был настоящим артистом. Генерал-Адмирал ничего бы не имел против того, чтобы ограничить дебаты Адмиралтейств-совета в пределах случая с «Александром Невским».

Это беззаботное существование было омрачено, однако, трагедией: несмотря на все признаки приближающейся войны с Японией, Генерал-Адмирал продолжал свои празднества и, проснувшись в одно прекрасное утро, узнал, что наш флот потерпел позорное поражение в битве с современными дредноутами микадо. После этого великий князь подал в отставку и вскоре скончался.

Дядя Сергей — великий князь Сергей Александрович сыграл роковую роль в падении Империи и был отчасти ответствен за катастрофу во время празднования коронации Николая II на Ходынском поле, в 1896 году. При всем желании отыскать хотя бы одну положительную черту в его характере, я не могу ее найти. Будучи очень посредственным офицером, он тем не менее командовал л. — гв. Преображенским полком — самым блестящим полком гвардейской пехоты. Совершенно невежественный в вопросах внутреннего управления, великий князь Сергей был тем не менее московским генерал-губернатором, пост, который мог бы быть вверен лишь государственному деятелю очень большого опыта. Упрямый, дерзкий, неприятный, он бравировал своими недостатками, точно бросая в лицо всем вызов и давая таким образом врагам богатую пищу для клеветы и злословия. Некоторые генералы, которые как-то посетили офицерское собрание л. — гв. Преображенского полка, остолбенели от изумления, услыхав любимый цыганский романс великого князя в исполнении молодых офицеров. Сам августейший командир полка иллюстрировал этот любезный романс, откинув назад тело и обводя всех блаженным взглядом!

Император Николай II не должен был допускать, чтобы великий князь Сергей сохранил бы свой пост генерал-губернатора после катастрофы на Ходынском поле. Как бы для того, чтобы еще более подчеркнуть свою неприятную личность, он женился на старшей сестре Государыни великой княгине Елисавете Федоровне{24}. Трудно было придумать больший контраст чем между этими двумя супругами! Редкая красота, замечательный ум, тонкий юмор, ангельское терпение, благородное сердце — таковы были добродетели этой удивительной женщины. Было больно, что женщина ее качеств связала свою судьбу с таким человеком, как дядя Сергей. С того момента, как она прибыла в С.-Петербург из родного Гессен-Дармштадта, все влюбились в «тетю Эллу». Проведя вечер в ее обществе и вспоминая ее глаза, цвет лица, смех, ее способность создавать вокруг себя уют, мы приходили в отчаяние при мысли о ее близкой помолвке. Я отдал бы десять лет жизни, чтобы она не вошла в церковь к венцу об руку с высокомерным Сергеем. Мне было приятно думать о себе, как о ее «cavalier servente{25}», и я презирал снисходительную манеру Сергея обращаться к «тете Элле», преувеличенно грассируя по-петербургски и называя ее «мое дитя». Слишком гордая, чтобы жаловаться, она прожила с ним около двадцати лет. Не поза или рисовка, а истинное милосердие побудило ее навестить убийцу ее мужа в его камере пред казнью в московской тюрьме. Ее последовавший вслед за тем уход в монастырь, ее героические, хотя и безуспешные попытки руководить Царицей, и наконец ее мученичество в плену большевиков — все это дает достаточно оснований, чтобы причислить великую княгиню Елизавету Федоровну к лику святых. Нет более благородной женщины, которая оставила отпечаток своего облика на кровавых страницах русской истории.

Дядя Павел, великий князь Павел Александрович был самым симпатичным из четырех дядей Царя, хотя и был несколько высокомерен — черта характера, заимствованная им у брата Сергея, благодаря их близости. Он хорошо танцевал, пользовался успехом у женщин и был очень интересен в своем темно-зеленом, с серебром, доломане, малиновых рейтузах и ботиках Гродненского гусара. Беззаботная жизнь кавалерийского офицера его вполне удовлетворяла, великий князь Павел никогда не занимал ответственного поста. Его первая супруга — принцесса греческая — умерла в молодости, и во второй раз он женился на разведенной жене одного полковника, дважды нарушив традиции Царской фамилии, так как великие князья не могли жениться на особах неравнородных, т. е. не принадлежавших к владетельным домам Европы, а женщины, состоявшие в разводе, не имели приезда ко двору. Ввиду этого он должен был покинуть пределы России и переселиться на неопределенное время в Париж. Мне лично думается, что великий князь Павел, встречаясь в своем вынужденном изгнании с выдающимися людьми, от этого только выиграл. Это отразилось на складе его характера и обнаружило в нем человеческие черты, скрытые раньше под маской высокомерия. Во время мировой войны он командовал Гвардейским Корпусом на германском фронте, но на государственные дела никакого влияния не имел.

Ничего более нельзя прибавить ко всему тому, что я уже имел случай говорить о великих князьях Георгии{26} и Михаиле Александровичах — двух братьях Императора Николая II. Георгий был самым одаренным из всех троих, но умер слишком молодым, чтобы успеть развить свои блестящие способности. Михаил был на одиннадцать лет моложе Государя. Он очаровывал всех подкупающей простотой своих манер. Любимец родных, однополчан-офицеров и бесчисленных друзей, он обладал методическим умом и выдвинулся бы на любом посту, если бы не заключил своего морганатического брака. Это произошло тогда, когда великий князь Михаил Александрович уже достиг зрелости, и поставило Государя в очень трудное положение. Император желал своему брату полного счастья, но, в качестве Главы Императорской семьи, должен был следовать предписаниям Основных Законов. Великий князь Михаил Александрович женился на госпоже Вульферт (разведенной жене капитана Вульферта) в Вене и поселился в Лондоне. Таким образом, в течение долгих лет, предшествовавших войне, Михаил Александрович был в разлуке с своим братом и, в силу этого, никакого отношения к делам управления не имел.

Перехожу к двоюродным дядям Государя.

Их было одиннадцать. Это, во-первых, два сына великого князя Константина Николаевича, третий — Вячеслав скончался в молодости, а четвертый — Николай провел свою жизнь в ссылке в Туркестане.

Старший из них великий князь Константин Константинович был талантливым поэтом и очень религиозным человеком, что, до известной степени, как бы суживало и расширяло его кругозор. Он был автором лучшего перевода шекспировского «Гамлета» на русский язык и любил театр, выступая в главных ролях на любительских спектаклях в Эрмитажном театре Зимнего дворца. Он с большим тактом нес обязанности президента Императорской Академии наук и был первым, который признал гений биолога Павлова. Он писал поэмы, драматические произведения и рассказы, подписываясь псевдонимом К. Р., и его талант признавался даже органами печати, враждебными существовавшему в России строю. В л. — гв. Измайловском полку он создал свои знаменитые «Измайловские Досуги» и, таким образом, заменил обычные кутежи офицерских собраний интересными вечерами, посвященными современной русской литературе. Хорошо разбираясь в тайниках души русского простолюдина, великий князь Константин Константинович значительно преобразовал методы воспитания молодых солдат. Для него не было большего удовольствия, как провести утро в казармах, где он занимался с ними «словесностью». Будучи в течение многих лет Начальником Главного управления военно-учебных заведений, он сделал многое, чтобы смягчить суровые методы нашей военной педагогики.

Все это следовало также приветствовать. Казалось бы, что такой гуманный и просвещенный человек, как великий князь Константин Константинович, был бы неоценимым помощником Государя в делах управления Империей. Но, к сожалению, Константин Константинович ненавидел политику и чуждался всякого соприкосновения с политическими деятелями. Он искал прежде всего уединения в обществе книг, драматических произведений, ученых, солдат, кадетов и своей счастливой семьи, состоявшей из жены — великой княгини Елисаветы Маврикиевны (принцессы Саксен-Веймарской), шести сыновей и двух дочерей. В этом отношении воля великого князя была непреклонна, и потому престол лишался в его лице ценной опоры.

Его младший брат — великий князь Дмитрий Константинович был убежденным женоненавистником и страстным кавалеристом. «Берегись юбок», «Война с Германией неизбежна», «Я хотел бы, чтобы вы посмотрели моих годовиков». Другие темы Дмитрия Константиновича не интересовали. Всю свою жизнь он остался холостяком, но зато имел превосходных лошадей. Что же касается войны с Германией, которую он предсказывал за пятнадцать лет, то его слабость зрения, перешедшая к 1914 году в почти полную слепоту, заставила его остаться в тылу, проклиная свою судьбу и занимаясь подготовкой кавалерии.

Из всех членов Императорской семьи великий князь Николай Николаевич, старший сын моего дяди великого князя Николая Николаевича-старшего, имел самое большое влияние на наши государственные дела. Два важнейшие акта в истории России — Манифест 17 октября 1905 года и отречение Императора Николая II 2 марта 1917 года — следует приписать полнейшей аберрации политического предвидения великого князя Николая Николаевича. Когда я пишу эти строки, мною руководят отнюдь не горькие чувства. Вражда между ним и моим братом великим князем Николаем Михайловичем относится к потонувшему уже миру. Оба они умерли и вошли в историю. Я далек от мысли умалять его редкую честность и добрые намерения. Людьми типа великого князя Николая Николаевича можно было бы пользоваться с большим успехом в любом, хорошо организованном государстве, при условии, чтобы Монарх сознавал бы ограниченность ума этого рода людей.

Мой двоюродный брат великий князь Николай Николаевич был превосходным строевым офицером. Не было равного ему в искусстве поддерживать строевую дисциплину, обучать солдат и готовить военные смотры. Тот, кому случалось присутствовать на парадах Петербургского гарнизона, имел возможность видеть безукоризненное исполнение воинских уставов в совершенстве вымуштрованной массой войск: каждая рота одета строго по форме, каждая пуговица на своем месте, каждое движение радовало сердце убежденных фронтовиков. Если бы великий князь Николай Николаевич оставался бы на посту Командующего войсками гвардии и Петроградского Военного округа до февраля 1917 года, он всецело оправдал бы все ожидания и сумел бы предупредить февральский солдатский бунт. Оглядываясь на двадцатитрехлетнее правление Императора Николая II, я не вижу логического объяснения тому, почему Государь считался с мнением Николая Николаевича в делах государственного управления. Как все военные, привыкшие иметь дело с строго определенными заданиями, Николай Николаевич терялся во всех сложных политических положениях, где его манера повышать голос и угрожать наказанием не производила желаемого эффекта. Всеобщая забастовка в октябре 1905 года поставила его в тупик, так как кодекс излюбленной им военной мудрости не знал никаких средств против коллективного неповиновения. Нельзя же было арестовать несколько миллионов забастовщиков! По его мнению, единственное, что можно было сделать — это выяснить требования «командиров восстания». Попытка объяснить Николаю Николаевичу, что восстание 1905 года носило анархический характер и что не было «командиров», с которыми можно было вести переговоры, оказалась бы безрезультатной. С тех пор, как существует мир, все армии, в том числе и революционные, находились под предводительством командиров. И вот 17 октября 1905 года, пред угрозой всеобщей забастовки, руководимой штабом большевицкой секции социал-демократической партии, и аграрных беспорядков крестьян, которые требовали земельного передела, Николай Николаевич убедил Государя подписать злополучный манифест, который мог бы удовлетворить только болтливых представителей русской интеллигенции. Манифест этот не имел отношения ни к большевикам, ни к крестьянам.

Забастовки продолжались, и крестьяне, недовольные созывом первой Государственной Думы, которая состояла из никчемных говорунов, продолжали сжигать имения своих помещиков. Государь должен был отдать приказ подавить восстание вооруженной силой, но русский монархический строй уже никогда более не оправился от унижения, порожденного тем фактом, что Российский Самодержец капитулировал пред толпой.

«Николай II никогда бы не подписал октябрьского манифеста, — пишет Витте в своих мемуарах, — если бы на этом не настоял великий князь Николай Николаевич».

Печальный опыт 1905 г. не отучил Императора Николая II обращаться в критические минуты за советом к великому князю Николаю Николаевичу. Двенадцать лет спустя, готовясь принять одно из самых важных решений в истории России, Государь снова обратился к автору знаменитого Манифеста 17 октября 1905 г. Если бы великий князь посоветовал бы Государю 2 марта 1917 года остаться на фронте и принять вызов революции, товарищ Сталин не принимал бы в 1931 году в Кремле мистера Бернарда Шоу! Но бывший Верховный Главнокомандующий искал по-прежнему «командиров революции», и ему казалось, что он нашел одного из них в лице г. Керенского. Всю истинную трагедию создавшегося положения Николай Николаевич понял только неделю спустя, когда, приехав в Ставку в Могилев, чтобы занять свой высокий пост, он узнал, что Петроградский Совдеп запретил г. Керенскому пользоваться его услугами.

Можно только удивляться простодушию этого человека, который проезжает по России, охваченной восстанием, от Кавказа до Могилева, и не замечает ни толп народа, ни демонстраций, ни мятежей и остается непоколебимым в своей вере, что «новые командиры» оценят его безупречный патриотизм и военный опыт!

Не соблазняясь великолепием разнообразных титулов великого князя Николая Николаевича, его младший брат великий князь Петр Николаевич вел скромный образ жизни в рядах офицеров л. — гв. Драгунского полка. Его серьезная болезнь — туберкулез легких — заставила его жить продолжительное время в Египте. Он бросил службу и начал заниматься архитектурой. Это был застенчивый молчаливый человек, и разговоры за его семейным столом поддерживались его супругой, великой княгиней Милицей Николаевной (дочерью князя Николая Черногорского). Милица и ее сестра Стана (супруга великого князя Николая Николаевича) имели дурное влияние на Императрицу. Суеверные, простодушные, легко возбудимые, эти две черногорские княжны представляли собою легкую добычу для всякого рода заезжих авантюристов.

Каждый раз, когда они встречали «замечательного» человека, они вели его в Императорский дворец, как это было с пресловутым доктором Папюсом или же с Григорием Распутиным. В своих разговорах они были совершенно безответственны. Во время последнего приезда Президента Французской республики Пуанкаррэ{27} в Петербург в июле 1914 года, Милица Николаевна напала самым нетактичным образом на Австро-Венгрию и заявила, что «радуется» предстоящей войне. Царь сделал ей тогда строгое замечание, но ничто не могло остановить «черногорок» от вмешательства в государственные дела и не выступать в ролях передатчиц пожеланий различных балканских интриганов.

Продолжая свое повествование об особах Императорской фамилии в порядке их близости к трону, я подхожу к моим пяти братьям. Выросши и получив воспитание вдали от столицы, мы, Михайловичи, были очень мало похожи на наших дядей и двоюродных братьев. Хоть мы и были строгими верноподанными нашего Государя, мы тем не менее далеко не были согласны со всем, что происходило при дворе. Мы всегда говорили то, что думали, и не стеснялись в критических суждениях. Нас называли «опасными радикалами»; первая часть прозвища «опасные» отражала досаду придворных кругов, вторая — «радикалы», быть может, и соответствовала истине, но зависела всецело от смысла, придаваемого этому слову, которым нередко злоупотребляют.

Мой старший брат Николай Михайлович был несомненно самым «радикальным» и самым одаренным членом нашей семьи. Моя мать мечтала о его блестящей военной карьере, и, чтобы доставить ей удовольствие, брат мой Николай окончил военное училище с отличием. Однако истинное его призвание было в отвлеченных исторических изысканиях. Он служил в Кавалергардском полку только вследствие его дружеских отношений с Императрицей Марией Федоровной (моей тещей) и носил звание командира этого полка. Он был настолько выше в смысле умственного развития своих товарищей-однополчан, что это лишало его всякого удовольствия в общении с ними. Постепенно он отдалился от связей с военным миром и проводил все свое время в исторических архивах С.-Петербурга и Парижа. Его монументальная биография Императора Александра I, написанная после долгих лет собирания материалов и проверки дат, останется непревзойденной в исторической русской литературе. Ни один студент начала двадцатого столетия не мог не знать анализа событий и обозрения периода, описанного великим князем Николаем Михайловичем. Книга, которая была переведена на французский язык, произвела сенсацию в среде французских наполеонистов, заставив их пересмотреть, исправить и даже пересоставить целый ряд исторических трактатов. Французская Академия избрала его своим членом — честь, которой почти никогда не удостаивались иностранцы, и его всегда осыпали приглашениями прочесть лекции во французских исторических обществах. Его глубокие познания в области французской культуры и его зрелое понимание римской цивилизации помогло ему завязать дружбу со многими выдающимися французскими писателями и учеными. В Париже он чувствовал себя, как дома, хотя большинство парижан и удивлялось при виде того, что русский великий князь предпочитает направлять свои стопы в сторону Коллеж де Франс, а не по направлению Монмарта, и его скромная привычка жить в старом отеле Вандом заставляла метр д-отелей и владельцев гостиниц высказывать опасения, что дела великого князя пошатнулись. Николаю Михайловичу было, по-видимому, определенно неприятно объяснять многое из того, что происходило в России, своим друзьям в Коллеж де Франс и в Палате депутатов. Не могу сказать, чтобы я был вполне согласен с его «офранцуженными» политическими симпатиями. Будучи горячим поклонником парламентарного строя и убежденным почитателем словесных дуэлей Клемансо-Жореса, он не хотел допустить того, что создание и России конституционного строя по образцу III Французской республики закончилось бы полным провалом. Истина заключалась в том, что он родился не в той стране, где ему следовало бы родиться. В гвардии ему дали прозвище «Филиппа Эгалитэ», но авторы этого прозвища не подозревали, что их царственный однополчанин шел в своем демократизме гораздо дальше, нежели брат французского короля, который мечтал воспользоваться революцией, как трамплином для достижения собственных честолюбивых планов. Мой брат Николай обладал всеми качествами лояльнейшего президента цивилизованной республики, что заставляло его часто забывать, что Невский проспект и Елисейские поля — это далеко не одно и то же. Пространное письмо, адресованное им в июле 1916 года Государю Императору, содержало в себе несколько абзацев, написанных по-французски. «Дорогой Никки, — объяснял великий князь Николай Михайлович в постскриптуме: — извини меня за французскую речь, но мне кажется, что на этом языке я нахожу более удачные выражения, чтобы высказать мои мысли…» Блестящий стилист, обладавший талантом художественной прозы, он, вероятно, сознавал, что его «галлицизированные мысли» будут звучать по-русски по меньшей мере странно.

К моему старшему брату можно было бы легко применить пушкинскую эпиграмму, посвященную Чаадаеву:

Он вишней волею небес

Рожден в оковах службы царской:

Он в Риме был бы Брут, в Афинах —

Периклес, А здесь он — офицер гусарский!

Я не знаю никого другого, кто мог бы с большим успехом нести обязанности русского посла во Франции или же в Великобритании. Его ясный ум, европейские взгляды, врожденное благородство, его понимание миросозерцания иностранцев, его широкая терпимость и искреннее миролюбие стяжали бы ему лишь любовь и уважение в любой мировой столице. Низменная зависть и глупые предрассудки не позволили ему занять выдающегося положения в рядах русской дипломатии, и вместо того, чтобы помочь России на том поприще, на котором она более всего нуждалась в его помощи, он был обречен на бездействие людьми, которые не могли ему простить его способностей, ни забыть его презрения к их невежеству. С этой точки зрения жизнь его была прожита без пользы. В ранней молодости он влюбился в принцессу Викторию Баденскую — дочь нашего дяди великого герцога Баденского. Эта несчастная любовь разбила его сердце, так как православная церковь не допускала браков между двоюродным братом и сестрою. Она вышла замуж за будущего шведского Короля Густава-Адольфа, он же остался всю свою жизнь холостяком и жил в своем слишком обширном дворце, окруженный книгами, манускриптами и ботаническими коллекциями.

Мой второй брат Михаил Михайлович не обладал талантами Николая Михайловича. Он обожал военную службу и чувствовал себя превосходно в рядах лейб-гвардии Егерского полка. Его располагающая внешность, благородное сердце и способности танцора сделали его любимцем петербургского большого света. Очень скоро «Миш-Миш» сделался общим любимцем петербургских салонов. К несчастью, у него слишком рано проснулась склонность к семейной жизни. Достигнув совершеннолетия в 20 лет и получив право распоряжения своими средствами, он начал постройку роскошного дворца.

— У нас должен быть приличный дом… — сказал он архитектору.

Под словом «мы» надо было понимать его и его будущую жену. Он еще не знал, на ком он женится, но он во что бы то ни стало собирался жениться на ком-нибудь и как можно скорее. В постоянных поисках «царицы своих грез» он делал несколько попыток жениться на девушках неравного с ним происхождения. Это создавало тяжелые осложнения между ним и нашими родителями и ни к чему не привело. В конце концов, он все-таки вступил в морганатический брак с дочерью от морганатического же брака герцога Нассауского, дедушкой которой со стороны матери был А. С. Пушкин. Это положило конец всем планам разнообразных увеселений в новом дворце «Миш-Миша». Его попросили выехать из России, и он провел всю свою жизнь в Лондоне. Одна из его дочерей, которая известна в обществе по ее теперешнему титулу леди Мильфорд-Хэвен, вышла замуж за принца Баттенберга, двоюродного брата Королевы испанской.

Мой третий брат Георгий Михайлович проявлял в детстве способности к рисованию. Он разделял мою любовь к Кавказу и собирался служить в рядах Грузинского гренадерского полка в Тифлисе. Переезд нашего отца в С.-Петербург разрушил все планы великого князя Георгия Михайловича. Он вышел в офицеры в лейб-гвардии Конную Артиллерийскую бригаду и близко сошелся с великим князем Петром Николаевичем, что дурно повлияло на развитие его индивидуальных качеств. Подражая своему двоюродному брату Петру Николаевичу, Георгий Михайлович утратил индивидуальные черты характера и находил удовлетворение от жизни в атмосфере манежа, лошадей и кавалерийских офицеров. Вернувшись из поездки на Дальний Восток, я нашел совершенно другого человека, вместо моего старого тифлисского друга. Этот ставший чужим для меня человек перестал меня интересовать, и наши отношения потеряли прежний характер взаимного обожания. У Георгия Михайловича было две дочери от брака с принцессой Марией Греческой. Старшая из них Ксения вышла замуж и потом развелась с мистером Вильямом Лидс-младшим из Нью-Йорка; младшая — Нина Георгиевна замужем за князем Павлом Чавчавадзе и живет также в Америке.

Мой четвертый брат — великий князь Сергей Михайлович (он был на три года моложе меня) радовал сердце моего отца тем, что вышел в артиллерию и в тонкости изучил артиллерийскую науку. В качестве генерала-инспектора артиллерии, он сделал все, что было в его силах для того, чтобы, в предвидении неизбежной войны с Германией, воздействовать на тяжелое на подъем русское правительство в вопросе перевооружения нашей артиллерии. Его советов никто не слушал, но впоследствии на него указывали в оппозиционных кругах Государственной Думы, как на «человека, ответственного за нашу неподготовленность». Эта манера бросания ножа в спину мало удивляла Сергея Михайловича. В качестве воспитанника полковника Гельмерсена, бывшего адъютанта моего отца, мой брат Сергей избрал своим жизненным девизом слова: «тем хуже» («tant pis»), которые были излюбленной поговоркой этого желчного потомка балтийских баронов. Когда Гельмерсену что-нибудь не нравилось, он пожимал плечами и говорил «тем хуже», с видом человека, которому все, в сущности говоря, было безразлично. Воспитатель и воспитанник продолжительное время поддерживали эту позу, и понадобилось довольно много времени, чтобы отучить моего брата на все обижаться — манера, которая дала ему прозвище: «Monsieur Tant-Pis». Как и я, он был интимным другом Императора Николая II в течение более сорока лет, и следовало только пожалеть, что ему не удалось передать долю критического отношения к действительности полковника Гельмерсена своему высокому другу из Царского Села. Сергей Михайлович никогда не женился, хотя его верная подруга, известная русская балерина, сумела окружить его атмосферой семейной жизни.

Мой младший брат Алексей Михайлович умер от туберкулеза двадцати лет от роду.

Теперь остается сказать несколько слов о так называемых владетельных принцах — Лейхтенбергском, Ольденбургском и Мекленбург-Стрелицком.

Из трех герцогов Лейхтенбергских, сыновей великой княгини Марии Николаевны от ее брака с герцогом Лейхтенбергским, в России был известен только герцог Евгений благодаря красоте его жены Зинаиды Дмитриевны, родной сестры генерала Скобелева, получившей титул графини Богарнэ. Когда я упоминаю ее имя, я отдаю себе отчет в полной невозможности описать физические качества этой удивительной женщины. Я никогда не видел подобной ей во время всех моих путешествий по Европе, Азии, Америке и Австралии, что является большим счастьем, так как такие женщины не должны попадаться часто на глаза. Когда она входила, я не мог оставаться с нею в одной комнате. Я знал ее манеру подходить в разговоре очень близко к людям, и я сознавал, что в ее обществе я становлюсь не ответственным за свои поступки. Все молодые великие князья мне в этом отношении вполне сочувствовали, так как каждый страдал при виде ее так же, как и я. Находясь в обществе очаровательной Зины, единственное, что оставалось сделать — это ее обнять, предоставив церемониймейстеру делать, что угодно, но мы, молодежь, никогда не могли собраться с духом, чтобы решиться на этот единственно логический поступок. Дело осложнялось тем, что наш «Beau Brummell» великий князь Алексей Александрович был неразлучным спутником четы Лейхтенбергских, и его любовь к герцогине уже давно была предметом скандала. В обществе эту троицу называли «ménage royal à trois»{28}, и все усилия Императора Николая II воздействовать на своего темпераментного дядю не имели никакого успеха. Я полагаю, что великий князь Алексей пожертвовал бы всем русским флотом, только бы его не разлучали с Зиной.

Слабое здоровье двух братьев герцога Евгения — Николая и Георгия — вынуждало их большую часть года проживать за границей. Георгий занимал видное положение в парижском обществе, блистая отраженным светом величия Романовых и имея общепризнанную репутацию наиболее щедрого гостя французской столицы. Его вторая жена — Стана Черногорская с ним развелась и вышла замуж за великого князя Николая Николаевича.

Глава Ольденбургского дома принц Петр Георгиевич прибыл в Россию в царствование Императора Николая I, женился на русской великой княжне, и ему так понравилась русская столица, что окончательно остался в России. Его старшая дочь вышла замуж за великого князя Николая Николаевича-старшего, перешла в православие и получила титул великой княгини Александры Петровны. Как это обычно бывает с неофитами, великая княгиня сделалась ревностной поборницей православной церкви, всю свою жизнь посвятила поклонению русским святыням и общению с духовенством и закончила жизнь пострижением в монастырь.

Ее брат принц Александр Петрович был тем самым командиром Гвардейского Корпуса, который вызывал во всех такой страх. Его строгость граничила с сумасбродством. Весть о его приближении во время инспекторских смотров вызывала среди офицерского состава нервные припадки, а на солдат наводила панику. С этой маниакальной строгостью в видимом противоречии находилась его благоговейная преданность наукам. Он оказывал щедрую материальную поддержку всевозможным просветительным и благотворительным начинаниям, а также научным экспедициям и изысканиям. Он покровительствовал молодым, подающим надежду ученым, а они относились снисходительно к его неуравновешенности и чудачествам.

Его назначение во время войны на пост Начальника санитарной и эвакуационной части заставило подтянуться весь русский медицинский мир, и на этот раз русская армия оценила благодетельную строгость принца Александра Петровича.

Принцы Георгий и Михаил Мекленбург-Стрелицкие были сыновьями моей тети великой княгини Екатерины Николаевны от ее брака с герцогом Мекленбург-Стрелицким. Полунемцы по своему рождению, но совершенно русские душой, они поступили в России на военную службу, по получении докторских степеней в германских университетах. Никто из них не занимал ответственных постов.

Вот все Романовы, которые окружали русский Императорский трон в его самые критические годы. При всех их погрешностях, их преданность династии и врожденный патриотизм могли бы быть использованы Государем, если бы он понял, что его родственники должны были иметь право выбирать себе карьеру, помимо военной службы. Но даже наименее одаренные из них могли бы с большим успехом занимать административные посты в Империи, чем те бюрократические роботы-изменники, которые во второй половине царствования Николая II захватили министерские и губернаторские портфели. Тот же дядя Алексей — эта непревзойденная карикатура на Генерал-Адмирала — с успехом подошел бы к роли, которая требовала бы от своего исполнителя знания чужих стран и его способности «ассимиляции».

Ни один правитель, будь он императором, президентом, первым министром или же диктатором, не может себе позволить роскоши пренебречь своими ближайшими сподвижниками в распределении ответственных государственных постов. Невозможно вообразить себе Сталина, который отдавал бы предпочтение посторонним людям, неопределенных политических взглядов, и отстранял от власти старых вождей большевицкой партии.

В этом моем сопоставлении нет никакой утрировки. Отдельный человек не может быть сильнее своей партии, и ни один человек не может править без помощи своих сторонников. Последний русский Царь должен был вести себя, как глава партии господствовавшего режима, когда напор революции требовал от министров не столько особых способностей и талантов, сколько беззаветной преданности престолу. Взирая на толпу двуличных дворян, изнеженных придворных и плохих бюрократов, Царь должен был понять, что он мог рассчитывать только лишь на преданность своих ближайших родственников для выполнения его предначертаний и передачи приказаний своим верноподданным, которые, потеряв веру в министров, еще сохраняли веру в крепость Императорского трона. Конечно, нельзя было требовать, чтобы Государь образовал бы совет министров из великих князей; я далек от этой мысли. Мы просто хотели, чтобы нам позволили занимать должности в различных казенных учреждениях и преимущественно в провинции, где мы могли бы быть полезны тем, что служили бы связующим звеном между Царем и русским народом.

В ответ на это Государь указывал нам на традиции династии Романовых.

— В продолжение трехсот лет мои отцы и деды предназначали своих родных к военной карьере. Я не хочу порывать с этой традицией. Я не могу позволить моим дядям и кузенам вмешиваться в дела управления.

Это решение Царя было отчасти продиктовано нашептыванием министров, частью же было принято под влиянием поведения его дядей. Как всегда бывало с Императором Николаем II, государственный здравый смысл был в нем затемнен эмоциональными комплексами, но большая часть его поступков была неразрешимой загадкой для каждого, кто не был знаком со всеми обстоятельствами его детства, воспитания и первых десяти лет его царствования.

Однако прежде, чем мы обратимся к характеристике Государя Императора Николая II, мы должны сделать небольшую экскурсию в область финансов: слишком многие еще продолжают думать, что содержание Императорской семьи было непосильным бременем для русского государственного бюджета.

Осипъ Андреевичъ Мончаловскій. Положеніе и нужды Галицкой Руси. 1915г.

V. Украйнофильская пропаганда, въ Галицкой Руси.

Одновременно съ пропагандою латинства и полонизма Галицкую Русь разъѣдаетъ не менѣе опасная пропаганда украйнофильства, тѣсно связанная съ соціализмомъ. Еще въ 1866 г. польскіе политики включили въ программу своей дѣятельности въ Галичинѣ (см. "Gazeta Narodowa отъ 8 и 9 августа 1866 г.) образованіе въ Галицкой Руси такой «антирусской Руси, которая, связанная уніей съ поляками, была бы для Австріи крѣпкимъ оплотомъ противъ Россіи». Такая «антирусская Русь» существуетъ въ Галичинѣ подъ видомъ украйнофильства. Это національно-сепаратистическое движеніе, поддерживаемое австрійскимъ правительствомъ (преимущественно министерствомъ иностранныхъ дѣлъ) и поляками, приняло въ послѣднее время явно политическій характеръ, направленный въ Галичинѣ противъ русской партіи, а внѣ—противъ Россіи. Въ 1899 году украйнофилъская партія включила въ программу своей дѣятельности — образовать свободную независимую державу Русъ-Украйну отв Карпатъ до Кавказа. Въ цѣляхъ осуществленія этого плана въ Галичинѣ ведется явная и тайная пропаганда. Явная пропаганда состоитъ въ изданіи газетъ («Діло», «Руслан», «Свобода», «Народна Часопись», «Воля» и т. д.) и брошюръ, направленныхъ противъ національнаго, культурнаго и политическаго единства малорусской вѣтви русскаго народа съ великорусскою и проповѣдующихъ ненависть къ Россіи и къ русскому правительству. Слѣдуетъ отмѣтить, что само правительство издаетъ двѣ ежедневныя газеты украйнофильскаго направленія, именно: «Руслан» для галицко-русской интеллигенціи и «Народну Часопись» для крестьянъ, причемъ подписку на послѣднюю собираютъ отъ громадъ (общинъ) уѣздныя политическія власти. Явную пропаганду политическаго украйнофильства ведутъ также при помощи книжекъ слѣдующія общества: товарищество имени Т. Шевченка, издательство украинскихъ книжекъ, популярное Общество «Просвіта» и цѣлый рядъ родственныхъ имъ учрежденій и обществъ. Вслѣдствіе покровительства правительства и поляковъ, украйнофилъская пропаганда ведется въ народныхъ школахъ, въ гимназіяхъ и во Львовскомъ университетѣ, гдѣ въ этихъ видахъ получилъ каѳедру исторіи южной Руси бывшій доцентъ Кіевскаго университета Михаилъ Грушевскій.

Явная пропаганда украйнофильства имѣетъ въ виду галицко-русскихъ жителей края; тайная же занимается малорусскими населеніемъ Россіи, въ, каковыхъ цѣляхъ въ Галичинѣ печатаются спеціально для Россіи предназначенныя книжки, брошюры и газеты, которыя затѣмъ ввозятся въ Россію контрабандою. Эта тайная пропаганда ведется также и словесно, для чего галицкіе агитаторы украйнофильства отправляются въ Россію, а русскіе сторонники украйнофильства изъ Россіи пріѣзжаютъ въ Галичину. Въ 1900 году, въ іюлѣ мѣсяцѣ, состоялось во Львовѣ многочисленное тайное собраніе галицкихъ и россійскихъ украйнофиловъ, на которомъ обсуждалась и была принята программа политической дѣятельности украйнофиловъ.

Такъ, какъ, независимая украинская держава должна получить демократическое и собственно соціалистическое устройство, то вмѣстѣ съ пропагандой/украйнофильства идетъ и пропаганда соціализма. Соціалистическую подкладку украйнофильству придалъ бывшій профессоръ Кіевскаго/университета М. Драгомановъ, который дѣйствовалъ въ Галичинѣ въ 60-хъ годахъ прошлаго вѣка. Въ своемъ сочиненіи «Историческая Польша и великорусская демократія» (Женева, 1881г.) онъ составилъ такой планъ:

«Особенно поляки, украинцы и евреи могутъ найти мѣсто для своихъ дѣйствій въ Галичинѣ. Тамъ они найдутъ даже зачатки: организаціи среди рабочихъ, заложенные благодаря иниціативѣ нѣкоторыхъ украинскихъ писателей. Тамъ, въ Галичинѣ, могутъ быть образованы и испробованы кадры соціальныхъ организацій польско-украйнофильско-еврейскихъ, которые, съ установленіемъ политической свободы въ Россіи, могутъ быть прямо расширены на весь ея юго-западъ».

Съ этимъ планомъ согласился и извѣстный русскій соціалистъ Лавровъ, написавшій въ .№ 3-мъ «Чернаго Передѣла», что «украинцамъ, какъ соціалистамъ, насущная работа въ настоящее время открывается въ Австро-Венгріи». Планъ М. Драгоманова приведенъ въ исполненіе. Въ настоящее время галицкіе украйнофилы-соціалисты соединились Съ польскими и еврейскими соціалистами и ведутъ пропаганду не только въ Галичинѣ, но и въ южной Россіи, доказательствомъ чего могутъ служить частыя поимки въ Россіи агентовъ соціализма, перевозящихъ туда запрещенныя книги, а также волненія крестьянъ въ нѣкоторыхъ южныхъ губерніяхъ и волненія рабочихъ въ нѣкоторыхъ городахъ.

Какъ сказано выше, австрійское правительство и поляки усердно поддерживаютъ національный сепаратизмъ галицкихъ украйнофиловъ и на дѣло его пропаганды въ Галицкой Руси и въ Россіи даютъ тайно и явно значительныя средства. Объ изданіи ежедневной газеты «Руслан» на средства министерства иностранныхъ дѣлъ и объ изданіи для народа газеты «Народна Часопись» уже выше упомянуто. Явную поддержку украйнофильства со стороны центральнаго правительства доказываетъ ежегодное пособіе въ количествѣ 20.000 коронъ, получаемое Обществомъ имени Тараса Шевченка во Львовѣ. Отъ галицкаго сейма, т.-е. отъ поляковъ, украйнофильскія общества и редакціи ежегодно получаютъ слѣдующія суммы: Общество «Бесіда» во Львовѣ на содержаніе театра —14.500 коронъ; пѣвческое Общество «Боян» во Львовѣ—600; редакція журнала «Учитель»—1.000; Общество «Просвіта»— 10.000; Общество имени Т. Шевченка—8.000; редакція дѣтскаго журнала «Дзвінок»—400; издательство книжекъ—12.000; дѣвичье училище въ Перемышлѣ—400; Общество педагогическое на издательство «украинско-русской» библіотеки—600; женская /школа во Львовѣ— 3.200; базиліане* на издательство брошюръ—400; на содержаніе пансіоновъ для бѣдной учащейся молодежи—5.000, итого—50.100 коронъ, между тѣмъ какъ русскія общества не получаютъ ни гроша.

Сверхъ того, украйнофильскія общества получаютъ матеріальную поддержку отъ Россіи. Такъ, вышеупомянутый проф. М. Грушевскій получилъ изъ Россіи для товарищества имени Т. Шевченка 50.000 руб., о чемъ и было заявлено въ органѣ украйнофиловъ—газетѣ «Діло». Въ 1903 году галицкіе украйнофилы получили,—ходятъ слухи, что отъ извѣстнаго кіевскаго богача Терещенко,—сумму вв 100.000 руб. на постройку зданія украинскаго театра во Львовѣ. Такъ какъ украйнофильство тѣсно связано съ соціализмомъ, который и придаетъ ему нѣкоторый смыслъ, то группа галицкихъ украйнофиловъ, занимающаяся пропагандой соціализма, получаетъ матеріальную поддержку интернаціонала. Это подтверждаютъ многочисленныя соціалистическія изданія, печатаемыя во Львовѣ, въ Швейцаріи и Лондонѣ и распространяемыя даромъ среди рабочихъ и крестьянъ. Это же подтверждаютъ такіе журналы, какъ, напр., издаваемое въ Черновцахъ, въ Буковинѣ, соціалистически-революціонное «Гасло», все изданіе котораго, въ количествѣ 4.000 экземпляровъ, перевозится контрабанднымъ путемъ въ Россію для распространенія среди учащейся молодежи и крестьянъ. Нельзя не упомянуть также и о томъ фактѣ, что, по признанію одного изъ главныхъ вожаковъ галицко-украинскихъ соціалистовъ — Михаила Павлика, человѣка, впрочемъ, заслуживающаго довѣрія, австрійское правительство еще въ 1891 году предложило партіи галицко-украинскихъ соціалистовъ 30.000 гульденовъ подъ условіемъ, чтобы они, перебросили пропаганду соціализма въ малороссійскія губерніи Россіи.

---

*Василиане (базилиане) — общее название для ряда католических (преимущественно униатских) монашеских орденов византийского обряда, следующих общежительному уставу Василия Великого.

О́сип Андрееевич Мончаловский (1858, Сушно, Округ Каменка-Струмиловская — 1906, похоронен во Львове на Лычаковском кладбище) — галицко-русский общественный деятель, журналист, публицист, историк. Один из основателей Русской народной партии, противник украинства.
Русская народная партия (оригинальная транскрипция Русская Народная Партія) — первая сугубо политическая организация галицко-русского движения в Австро-Венгрии. Появилась в 1900 (по некоторым источникам, существовала уже задолго до этого) по инициативе Русского совета. Выступала против украинофильского движения.

Пагубное влияние развития ростовщичества и кулачества в сельском быту.

Алексей Сергеевич Ермолов (12.11.1847—4.01.1917) — русский сельский хозяин и государственный деятель. В 1883 Ермолов назначен директором неокладных сборов Министерства финансов. В этой должности Ермолов особенно заботился о восстановлении тесной связи между винокурением, как сельскохозяйственным техническим производством, и земледелием, что и осуществлено законом 1890 о мерах к поддержанию сельскохозяйственного винокурения.

В 1892 последовало назначение Ермолова товарищем министра финансов, а 28 марта 1893 — управляющим Министерством государственных имуществ, причём на него было возложено преобразование этого министерства в Министерство земледелия, что было им в дальнейшем успешно совершено. Как считает историк И. И. Воронов, «А. С. Ермолов оказался наиболее компетентным и, вероятно, наименее влиятельным министром за всю историю существования Министерства земледелия».

С 1886 по 1888 Ермолов был вице-президентом Императорского Вольного экономического общества, в «Трудах» которого, а также в журнале «Сельское хозяйство и лесоводство» и в «Земледельческой газете» он поместил немало специальных статей.

За сочинение «Организация полевого хозяйства» награжден Макариевской премией.

В 1894 утвержден министром земледелия и государственных имуществ, которым состоял до 1905. Член Государственного совета (с 1905).

В 1892 году опубликовал книгу "Неурожай и народное бедствие".

---

VI. Пагубное влияние развития ростовщичества и кулачества в сельском быту

В тесной связи с вопросом о взыскании упадающих на крестьянское население казённых, земских и общественных сборов и, можно сказать, главным образом на почве этих взысканий, развилась страшная язва нашей сельской жизни, в конец её растлевающая и уносящая народное благосостояние, — это так называемые кулачество и ростовщичество.

При той безотлагательной нужде в деньгах, которая является у крестьян, — для уплаты повинностей, для обзаведения после пожара, для покупки лошади после её покражи, или скотины после падежа, эти язвы находят самое широкое поле для своего развития.

При существующих, установленных с самыми лучшими целями и, быть может, вполне необходимых ограничениях в отношении продажи за казённые и частные взыскания предметов первой потребности крестьянского хозяйства, а также и надельной земли, правильного, доступного крестьянам кредита не существует вовсе.

Только сельский ростовщик, обеспечивающий себя громадными процентами, вознаграждающими его за частую потерю самого капитала, приходит ему на помощь в случаях такой крайней нужды, но эта помощь, конечно, дорого обходится тому, кто к ней раз обратился.

Однажды задолжав такому ростовщику, крестьянин уже почти никогда не может выбраться из той петли, которою тот его опутывает и которая его большею частью доводит до полного разорения.

Нередко крестьянин уже и пашет, и сеет, и хлеб собирает только для кулака. Известно, что помещику при взысканиях с крестьян, по исполнительным листам, за самовольный уход с работы, за невыполнение принятых на себя обязательств и т.п., в огромном большинстве случаев оказывается совершенно невозможным что-либо с них получить, — многие считают даже излишним обращаться в подобных случаях к суду.

Но сельский ростовщик и без суда всегда с лихвою вернёт себе своё, не теми, так другими способами, не деньгами, так натурой, зерном, скотиной, землёй, работой и т.п.

Впрочем, сельские ростовщики умеют обставлять свои операции таким образом, что и суд, по крайней мере прежний мировой гражданский суд, стоявший на почве формальных доказательств, обыкновенно являлся на помощь сельскому ростовщику в его хищнической деятельности разорения крестьянства.

Весьма естественно, что крестьянин, незнакомый с обрядовой стороной судопроизводства, запутываемый разного рода, большею частию непонимаемыми им самим, обязательствами, на суде оказывался бессильным доказать свою, если не формальную, то фактическую правоту, и суд нередко присуждал с него взыскание, в 5-10 раз превышавшее размер действительно должной им суммы.

Действуя векселями, неосторожно ему выданными и вооружась исполнительными листами, которых очень часто суд не вправе не выдать, сельский ростовщик в то же время развращает, спаивает слабых членов зажиточных семей, опутывает их фиктивными долговыми обязательствами, выданными на сумму в 10-20 раз большую против действительного долга, и разоряет массы крестьян в самом полном смысле этого слова.

Трудно поверить, до каких размеров доходят те проценты, которые взимаются с крестьян за ссуженные им деньги и которые находятся главным образом в зависимости от степени народной нужды.

Так, в летнее время, особенно в виду благоприятного урожая, ссуда даётся не более, как из 45-50% годовых, осенью те же кредиторы требуют уже не менее 120%, а иногда и до 240%, причём очень часто обеспечением служит залог крестьянских душевых наделов, которые сами владельцы арендуют потом у своих же заимодавцев.

Иногда земля, отобранная заимодавцем за долг по расчёту 3-4 р. за десятину, обратно сдаётся в аренду владельцу её за 10-12 рублей.

Однако, и такие проценты в большинстве случаев признаются ещё недостаточными, так как сверх того выговариваются разные работы, услуги, платежи натурою, — помимо денежных и т.п. При займах хлебом — за пуд зимою или весною, осенью возвращается два. Оценить всё это на деньги — весьма трудно, тем более, что счёты должника со своим кредитором обыкновенно так запутаны, — (большею частью умышленно запутываются последним), — что разобраться в них почти невозможно.

В последние годы особенно распространяется кредит под залог имущества, причём ростовщик не брезгает ничем, — в дело идут и земледельческие орудия, и носильное платье, и хлеб на корню, и даже рабочая лошадь и скот.

Когда же наступает время расплаты и крестьянину платить долга нечем, то всё это обращается в продажу, а чаще уступается тому же кредитору, причём он же назначает и цену, по которой заложенная вещь им принимается в уплату долга, так что часто, отдав залог, крестьянин остаётся по прежнему в долгу, иногда в сумме не меньшей, против первоначальной цифры долга.

Местами, обязательные работы крестьян-должников на кулака-кредитора принимают характер совершенной барщины, ещё гораздо более тяжёлой, нежели прежняя господская, потому что в прежнее время помещики были заинтересованы в сохранении благосостояния своих крестьян, теперешнему же кулаку-кредитору до них никакого дела нет.

Обыкновенно, эти сельские ростовщики начинают свою деятельность с занятия виноторговлею, которая представляет столько удобных способов для разживы на счёт крестьян.

Тут, конечно, тоже со стороны закона есть весьма целесообразные, по мысли, ограничения, — запрещено продавать вино в долг, под залог хлеба или вещей, под будущие работы, — запрещено расплачиваться вином за исполненные работы и т.п. Но едва ли нужно говорить о том, что все эти благодетельные ограничения остаются мёртвою буквою, так как уследить за исполнением их очень трудно, да и некому.

Более того, судом же очень часто взыскиваются деньги, которые крестьяне остаются должными кабатчику, — в действительности за вино, — а на бумаге, за разные, будто бы, купленные у него же товары или продукты.

Известно, что большею частью кабатчик является в то же время и лавочником, и съёмщиком земли, и ссыпщиком хлеба, и прасолом, т.е. скупщиком скота и разного другого крестьянского товара, — так как одна торговля вином, в особенности правильная, без всех этих так сказать подспорных её отраслей, далеко недостаточна для удовлетворения его стремлений к наживе.

Известно также, что многие крупные теперь состояния обязаны своим происхождением именно такой кабацкой торговле, а некоторые именитые впоследствии купцы начинали с того, что были сидельцами или так называемыми подносчиками в кабаке или трактире. В уездных городах и в крупных селениях едва ли не все лучшие дома принадлежат теперь виноторговцам, или лицам, которые положили начало своему состоянию виноторговлею в связи с кулачеством.

Для человека, не останавливающегося ни перед какими средствами, не много денег нужно, чтобы начать свою деятельность, но, конечно, нужны известного рода смётка, ловкость, изворотливость, особенно на первых порах, пока положение ещё шатко и кулак не оперился, не забрал силы, не заручился нужными связями.

Эти связи всего легче заводятся и эти силы всего более укрепляются тогда, когда такой кулак находит возможным забрать в свои руки власть. От этого многие из них, особенно из числа начинающих, всячески стремятся пробраться на такое место, которое бы давало им силу и влияние, — например, добиться выбора в волостные старшины, что иногда, — особенно в прежнее время, до введения земских начальников, — им и удавалось.

А раз попадала в руки власть, крылья развязывались и можно было зайти далеко, поприще впереди раскрывалось широкое. Едва ли нужно останавливаться на том, какое растлевающее влияние на сельскую жизнь вносило появление подобного деятеля в должности начальника и какие результаты могли при этом получиться.

За невозможностью попасть в старшины, можно помириться и на другой должности, даже и не сопряжённой с фактической властью, как например, должность церковного старосты, или так называемого ктитора, лишь бы выбраться из общего уровня и стать на более видное место, откуда легче бывает обделывать всякие дела.

И надо отдать справедливость некоторым из таких дельцов, — из них выходили иногда старосты очень хорошие, заботливые, которые радели о церкви и способствовали по мере сил её благолепию, не останавливаясь даже перед довольно крупными пожертвованиями из собственных средств.

Быть может, тут отчасти влияло желание хотя немного замолить перед Господом те грехи, которые невольно чувствовались на душе, причём, однако, эти пожертвования и эти замаливания иногда отнюдь не останавливали дальнейшей мирской деятельности такого радетеля в прежнем направлении, но это объяснялось ими обыкновенно тем, что силён враг рода человеческого ...

Те же сельские кулаки состоят, как сказано, большею частью и местными торговцами, они же скупают или берут у крестьян за долг их хлеба, табак, шерсть, лён, пеньку и другие продукты.

Характер их деятельности в этом отношении также достаточно известен. Не говоря уже про те низкие цены, по которым они принимают от крестьян их произведения, тут пускаются в ход все обычные у таких скупщиков приёмы — обмеривание, обвешивание, заманивание во дворы, с неправильными потом расчётами, покупка на дороге, у въезда в город, у придорожного трактира, с соответственным угощением и т.п.

Нередко, крестьянам, приезжающим на базар со своими продуктами, даётся цена, значительно низшая, против существующей — при обычных в подобных случаях стачках между покупщиками; — затем при приёме, — кроме нередкого установления совершенно произвольной единицы меры, вроде четверти в девять мер, берковца в 14 пудов или пуда в пятьдесят фунтов, — самое измерение производится неверными мерами, фальшивыми гирями и т.п.

Известно, что нередко даже клеймённые меры весы бывают неверны. В городах, где производится проверка мер, можно заказать себе и представить в городскую управу для наложения клейма специальные меры для покупки и специальные для продажи.

А раз на мере или гире имеется установленное клеймо, доказать её неверность почти невозможно и, конечно, ни один крестьянин об этом и не подумает, только недоумевая, отчего при ссыпке хлеба вышла такая большая разница, против его собственного измерения, дома, и нередко, в простоте души, приписывает эту разницу своей же собственной ошибке.

Эти приёмы обманывания крестьян при покупке у них хлеба в значительной степени поддерживаются существующим ещё во многих местах России обычаем покупки хлеба не на вес, а на меру. Вероятно, этот обычай и сохраняется ссыпщиками хлеба, особенно при покупках у крестьян, потому что при покупке на меру гораздо легче обмерить продавца так, что он этого и не заметит.

Известно, что тут большое значение имеют различные приёмы насыпки, — в одну и ту же меру можно поместить и более, и менее хлеба, смотря по тому, как насыпать, к тому же насыпают иногда не под гребло, а с верхом, горою, сколько может удержаться, да и при сгребании можно греблом вдавить в меру известное количество хлеба.

Мера, большею частью, для удобства ссыпки, подвешивается на верёвке и тут, известного рода приёмами постукивания, можно заставить хлеб улечься плотнее.

У многих хлеботорговцев есть для ссыпки хлеба у крестьян особые приказчики — настоящие виртуозы по этой части. Замечательно, что приёмы деятельности деревенских скупщиков хлеба бывают чрезвычайно разнообразны и очень часто варьируют, так, чтобы ещё больше запутать и заманить крестьянина.

Так, бывают случаи, когда скупщики покупают крестьянский хлеб дороже существующих цен, — дороже, чем они же покупают его у помещиков, — дороже, чем потом сами его продают. Расчёт при этом оказывается различный — иногда это делается для того, чтобы привлечь массу продавцов и потом, когда съедется множество крестьян с хлебом, разом уронить цену вдвое; иногда цель заключается в том, чтобы ещё шире пустить в ход приём обмеривания, рассчитывая на то, что крестьянин, обрадованный высокою ценою, будет менее внимательно следить за приёмкой.

Одним словом, различных способов очень много, но все они, конечно, к явной невыгоде крестьянина и к вящей прибыли ссыпщика, который, накупив крестьянского хлеба, потом уже обходит помещичьи партии, прямо заявляя иногда, что хотя у помещиков хлеб качеством и лучше, но ему не сподручно его покупать.

Такие же приёмы обмеривания и обмана крестьян в широких размерах практикуются на мельницах, при размоле крестьянского хлеба.

Помимо назначения за размол совершенно произвольного вознаграждения, которое получается обыкновенно натурою — зерном или мукою, хлеб, поступающий в размол, очень часто вовсе не меряется, а прямо с воза пускается под жёрнов, а потом крестьянину сдаётся мукою столько, сколько заблагорассудит хозяин мельницы, да и из этого ещё количества удерживается плата за помол.

Для устранения таких искусственных и почти неуловимых способов обманывания крестьян, было бы весьма желательно ввести повсеместно обязательную продажу и покупку хлеба, а также приём его на мельницы, не иначе, как на вес, и, вместе с тем, воспретить всякие другие произвольные единицы веса, кроме установленных законом.

Это было бы полезно и в том отношении, чтобы устранить существующие в настоящее время различные на этот счёт в разных местах обычаи, которые только затемняют дело в глазах не только крестьян, но даже и помещиков, для которых, благодаря этому, терминология разных рынков является непонятною.

Известно, что даже в Петербурге на бирже хлеб до сих пор продаётся и котируется то на меру, то на вес, что представляется крайне неудобным.

Вместе с тем, настоятельно необходимо упорядочить дело поверки мер и весов, взяв это дело из рук Городских Управ, которые с этою чисто техническою задачею, требующею внимания и аккуратности, решительно справиться не могут. В управах, как известно, поверкою и клеймением мер и весов занимается обыкновенно какой-нибудь сторож, нередко безграмотный, который заклеймит всё что угодно.

Известно, что со времени освобождения крестьян и по мере ослабления, оскудения старо-дворянского элемента, масса помещичьих имений и земель перешла в руки купцов, мещан и вообще всяких разночинцев.

Отнюдь не ставя вопроса на сословную почву и не отвергая того, что между этими новыми землевладельцами есть лица, серьёзно принявшиеся за хозяйство, обладающие солидными капиталами и потому могущие поставить дело на самую правильную почву, — нельзя, однако, скрывать от себя и того, что такие лица составляют, к сожалению сравнительно редкое исключение.

В большинстве случаев покупщиками или арендаторами помещичьих, или съёмщиками государственных земель являются те же, уже более или менее разжившиеся, кулаки, — имеющие в виду при этом ничто иное, как те же цели спекуляции или дальнейшей наживы на счёт, сперва естественных богатств купленного или арендованного имения, а потом на счёт окрестного сельского населения, которое при этом ещё скорее и ещё вернее поступает к ним в кабалу.

Начинает такой землевладелец или арендатор, — если только он не связан слишком строгим контрактом и за ним не следят упорно, — с разорения усадьбы, которая продаётся на снос, — вырубки сада и свода лесов, причём этим способом нередко покрывается вся заплаченная за имение сумма и земля достаётся новому владельцу — даром.

Одновременно с этим распродаются скот и хозяйственные орудия, потому что новый владелец обыкновенно или вовсе хозяйства вести не намерен, или имеет в виду производить запашку и уборку наймом, по более дешёвой цене, рассчитывая на подневольный для него труд своих же прежних должников крестьян.

Если есть в имении целинная степь или вековая залежь, она распахивается; то же делается и с землёю из-под вырубленного леса или сада; если есть пруды — они спускаются, чтобы на месте их посеять коноплю или просо.

Но это только, так сказать, приступ к делу, начало работы, — это снимание пенок с приобретённого имения, которое иногда бывает настолько выгодно, особенно, если дело касается арендованного имения, что потом его можно бросить, или возвратить хозяину, якобы по невыгодности аренды, хотя бы даже с уплатою договорённой по контракту неустойки, если владелец был настолько осторожен, что ввёл её в условие при заключении договора.

Но если земля остаётся за новым владельцем, если арендная цена сама по себе не высока, то большею частью начинается подесятинная раздача земли крестьянам, причём цены бывают, конечно, тем выше, чем более крестьяне нуждаются в земле. Так, самыми выгодными считаются в этом отношении те имения, которые находятся в такой местности, где большая часть крестьян сидит на даровом наделе и где им некуда бывает иногда выгнать корову или выпустить курицу, без того, чтобы она не попала на чужую землю.

При таких условиях всё умение «хозяйничать», заключается в умении эксплуатировать нужду и бедность окрестного населения. Не даром между такими хозяевами-кулаками сложилась циническая поговорка, хорошо характеризующая их взгляд на дело и их образ действия. Восхваляя друг перед другом поле своей деятельности и рисуя выгоды приобретённых ими владений — «сторона у нас богатая», говорят они, «потому — кругом народ нищий»...

Наряду с подесятинной сдачей земли крестьянам, — конечно, с уплатою денег «до снопа», т.е. до своза хлеба с полей, и если без задатков, то иногда с залогом от крестьян-съёмщиков, — хотя бы в виде зимних полушубков, которые до осени складываются в амбаре у сдатчика, — начинается иногда буквальная борьба с соседями из-за потрав, из-за крестьянского скота, борьба, которая иногда принимает характер настоящей травли.

Наём под работы, если не вся земля разбирается крестьянами, производится, конечно, с зимы, причём выдача задатков, — а иногда, надобно сказать правду, — и всех денег вперёд, обыкновенно пригоняется к тому времени, когда с крестьян сбирают подати и когда, следовательно, можно нанять дешевле.

Когда же крестьяне выезжают летом на работы, которые большею частью оплачиваются издельно, от десятины, — придумываются особые, произвольной меры десятины, которые иногда умышленно нарезываются такими причудливыми формами, такими «вавилонами», что крестьяне решительно не могут смекнуть, сколько именно земли им отведено под работу.

При найме крестьян на работу с платою от десятины, десятина обыкновенно считается сороковая, хозяйственная; при сдаче тем же крестьянам той же земли в наём — принимается десятина казённой меры, тридцатная.

Во многих местах — это уже такой обычай, который всем известен и в котором, по крайней мере, обмана нет, потому что дело ведётся начистоту. Но вот что нехорошо, и чем однако многие не брезгают: для отмеривания земли употребляются обыкновенно или мерные цепи, или чаще сажени. Одна цепь, или сажень, хозяйственная, заказывается подлиннее, — чтобы захватывала побольше земли, — это, когда земля отмеривается крестьянам под работу.

Другая цепь, или сажень, — покороче, — употребляется тогда, когда земля отводится крестьянам, снявшим её в наём под распашку и посев. В обоих случаях выгоды «хозяина», таким образом, соблюдены вполне, а крестьянину, конечно, невдомёк, да если он и догадается, что что-то не ладно, то большею частью спорить не станет, потому что «за всякою малостью не угоняешься, известно, дело хозяйское».

Но бывает и хуже. Бывает и так например, что в горячее рабочее время, особенно когда пошлёт Бог урожаю, а народу мало и цены на уборку растут, какой-нибудь один такой хозяин объявляет вдруг при найме на базаре, где бывает много всякого пришлого люда, цену такую несообразно-высокую и заманчивую для крестьян, что народ к нему валом повалит.

Вслед за этим и все другие вынуждены повысить цену на работу, чтобы не остаться совсем без рабочих, не смотря на то, что цена иногда совершенно невозможна по своей высоте. Когда же приходит время к рассчёту, первый, поднявший цену, хозяин, у которого, конечно, раньше всех хлеб убран и свезён, просит повременить, пообождать с рассчётом, так как у него сейчас денег нет. Рабочие сначала пошумят немного, а потом поневоле соглашаются.

Проходит неделя, другая, — приезжают за деньгами, но денег всё нет, просят подождать, пока продастся хлеб. Наконец, и хлеб продан, а рассчёта всё нет, — и так идёт время до тех пор, пока рабочим предложат — грех пополам, взять половину денег, а остальное скостить, — и рад бы хозяин отдать всё, да денег нет, времена стоят тяжёлые, хлеб дёшев, в торговле заминка.

Рабочие и тут опять пошумят, и о Боге напомнят, но в конце концов и на это соглашаются, разве иногда выторгуют у хозяина ещё какую нибудь прибавку, да с тем и уезжают, до следующего года, когда опять попадают на ту же удочку.

Соседи же такого хозяина-кулака, ведущие дело по Божьему, наняли рабочих по цене, поднятой вследствие описанной проделки до невозможного размера, и расплатившись с ними как было условлено, сводят хозяйственный год с дефицитом, потому что низкие продажные цены на хлеб действительно не оплачивают повышенных цен на работу.

Таковы приемы и таковы результаты хозяйственной деятельности кулаков-землевладельцев или арендаторов, заменивших прежних помещиков, которых нередко обвиняют в том, что они оскудели, потому что не сумели примениться к «новым условиям землевладения».

С другой стороны там, где дворянский элемент сохранился сильнее, где меньше имений, перешедших в руки купцов и кулаков, там крестьянину живется легче, там меньше простору хищничеству ростовщиков, там правильные, человечные и нормальные отношения между землевладельцами и крестьянами, между нанимателями и рабочими, там до сих пор твердо сохраняется убеждение, что богатство и сила страны — в богатстве и силе народа, а никак не наоборот.

По мере же разорения и исчезновения коренного дворянского элемента, слабеет, истощается крестьянское население, не находящее себе ни поддержки, ни защиты в сменяющих его разношерстных элементах. Это факт, подтверждаемый многими исследователями нашего сельского быта, даже из числа тех, которые может быть и желали бы видеть дело в ином свете.

Такова еще одна темная сторона нашей современной сельской жизни, в которой, наряду с возрастающей бедностью крестьян, получают все больший простор алчные стремления описанных выше хищников, большая часть которых, — надобно сказать правду — вышла из среды тех же крестьян, но которые, как говорят их прежние односельцы, «забыли Бога».

Выше приведенных фактов достаточно, чтобы показать, на сколько было бы важно урегулировать эту сторону дела, положить конец зловредной деятельности сельских ростовщиков, кулаков и скупщиков, хотя эта задача крайне трудная, особенно при невежественности сельского населения и той полной экономической необеспеченности, которою с таким успехом пользуются ныне эти самые опасные его элементы, как пиявки высасываюшие последние соки народного благосостояния и находящие себе тем более раздолья и поживы, чем беднее и обездоленнее крестьяне.

Ермолов А.С.

Неурожай и народное бедствие.

СПб., 1892. С.179–190

ВЛ. Соловьёв. ВОСКРЕСНЫЕ ПИСЬМА. XXI Россия через сто лет.

Вагон второго класса пассажирского поезда Николаевской железной дорога есть одно из тех мест, где так называемые «ближние» перестают быть словом переносным, а становятся несносною реальностью. И нужен большой запас природного или приобретенного альтруизма, чтобы не пожелать этим ближним быть как можно подальше. Я в таких случаях стараюсь сохранять человеколюбивое расположение посредством экономии душевных сил, заменяя убыточное раздражение полезным вниманием. Прислушиваюсь к разговорам. «Доказано наукою, — возглашает звучный баритон, — что Россия через сто лет будет иметь четыреста миллионов жителей, тогда как Германия только девяносто пять миллионов, Австрия — восемьдесят, Англия — семьдесят, Франция — пятьдесят. А потому...»

Говорящий — высокий мужчина «седой наружности» и технического вида. И он, и его слушатели принадлежат, очевидно, к самой счастливой части населения. Я разумею ту общественную массу, которая в прозе называется «почтеннейшая публика», а в стихах «толпа» и даже «чернь непросвещенна». Но несмотря на брань поэтов, это есть все-таки самая счастливая часть населения. Некоторые утверждают, что всех счастливее так называемый «народ» или «мужик». И правда, что мужик обладает некоторыми важными условиями истинного счастья; но две особенности мужичьего состояния портят все дело и мешают самым лучшим возможностям перейти хотя бы в посредственную действительность. Во-первых, мужик подвержен стихийным бедствиям, от которых ограждены прочие классы населения (за исключением только гаванских чиновников), а во-вторых, — он, будучи, по собственному сознанию, глуп ¹, чрезмерно огорчается своими невзгодами и впадает в уныние, вместо того, чтобы — по альтруистическому указанию знаменитого дьяка у Толстого (Алексея) — находить свое удовлетворение в благосостоянии другихъ².
Если, таким образом, «мужик» не может быть счастлив, как беззащитная жертва стихий и собственной глупости, то счастье людей, преданных размышлению, в корне подрывается невозможностью успокоения, неотступностью двух вопросов: да так ли то? и что же дальше? Счастье, невозмутимое ничем, кроме личных и семейных крушений (железнодорожные — не в счет), остается, значит, уделом той «почтеннейшей публики», для которой стихийные бедствия не идут дальше «дурной погоды», а запросы мышления останавливаются на мнимых истинах, мнимо доказанных какою-то мнимою наукой. «Публика» сама не мыслит, так же, как она сама не шьет себе сапог и не печет хлебов. И в умственном, как и в материальном отношении, она живет на всем готовом, и ее готовые мысли только способствуют ее чувству довольства, именно потому, что они не возбуждают в ней двух беспокойных вопросов: «да так ли это?» и «что же дальше?»
Для человека, не покупающего свой духовный хлеб готовым в какой-нибудь булочной, а вырабатывающего его собственным трудом, какие мучения приносит хотя бы, например, чувство патриотизма! Если вы не верите, чтобы патриотизм мог доставлять действительные мучения, я согласен выразиться мягче, — скажу: мучительные тревоги. В каком состоянии находится отечество? Не показываются ли признаки духовных и физических болезней? Изглажены ли старые исторические грехи? Как исполняется долг христианского народа? Не предстоит ли еще день покаяния? — Все это только варианты двух роковых вопросов, в корне подрывающих наивный и самоуверенный оптимизм «почтеннейшей публики». Она этих вопросов не знает и ее патриотизм доставляет ей только удовольствие и ликование. Он весь исчерпывается знаменитою пиитическою формулою: «гром победы раздавайся!» Конечно, и размышляющий патриот не меньше «публики» желает «грома победы», но, выйдя из того возраста, когда горсть ловко и во-время брошенных «хлопушек» может доставить неизреченное блаженство, размышляющий патриот знает, что «гром победы» бывает двух родов: настоящий, при достаточном внутреннем основании, и фальшивый, справедливо обозначаемый как «гром не из тучи»...
Пример последнего рода — грозное для врагов и даже для друзей заявление, что через сто лет в России будет четыреста миллионов жителей. За этим громом, очевидно, не стоит никакой тучи, кроме тучи невежества. Люди, доверчиво повторяющие такую бессмыслицу, словно научный вывод, не догадываются даже о том, что рост населения в известной прогрессии, как и всякое явление, обусловлен рядом других явлений, и что с изменением этих явлений, как причины, изменяется и ее последствие. Но люда из публики, самоуверенно говорящие: «наука доказала», даже вовсе не представляют себе рост народонаселения как условный факт, зависящий от разных факторов, а видят в нем какой-то непреложный фатум, благосклонный к нашему отечеству и немилостивый — к другим странам.
Между тем, при малейшем размышлении ясно, что в России, как и во всякой стране, вчерашний рост населения сам по себе ничего не говорит о завтрашнем, как тот факт, что кто-нибудь вчера был здоров, нисколько не помешает ему же опасно заболеть завтра. Да и зачем говорить о завтрашнем, когда дело переменилось уже сегодня? По недавно обнародованным несомненным статистическим данным, та значительная прогрессия, в которой возрастало наше население до восьмидесятых годов, с тех пор стала сильно убывать и в некоторых частях Империи уже сошла на нуль. А именно в губерниях средне-черноземной полосы с 1885 года прибыль населения, как известно, вовсе прекратилась, и тот значительный (хотя и меньший, чем ожидали) прирост в 12 миллионов за 10 лет, который обнаружен переписью 1897 г., падает преимущественно на различные нерусские или полурусские окраины. Чтобы отделаться как-нибудь от этого печального факта, напрасно пытались объяснить его переселениями из центра к окружности страны. От этого объяснения нужно отказаться. Во-первых цифра переселенцев из центральных губерний за 10 лет, сама по себе довольно большая, совершенно ничтожна сравнительно с тою цифрою, какою должен бы был выразиться естественный прирост населения за те же годы и в тех же губерниях, если бы этот прирост происходил в прежней прогрессии; во-вторых, переселенческое движение, помимо центральных губерний, было очень сильно, например, в Царстве Польском, не изменив, однако, высокой цифры прироста на месте; наконец, если бы остановка в приросте сельского населения центральной России происходила от переселений, то чем объяснить такую же остановку относительно города Москвы, откуда никто не переселяется, а куда, напротив, притекает промышленный люд большими количествами? А между тем население Москвы, удвоившееся за шестидесятые и семидесятые годы, продолжавшее и в восьмидесятых годах расти, хотя не с такою быстротою, в последнее десятилетие останавливается на пороге миллиона и никак не может его перешагнуть. Есть, значит, помимо механического перемещения людских масс, какая-то органическая причина, остановившая наш рост.
Волей-неволей должны мы обратиться к патриотизму размышляющему и тревожному. Безотчетный и беззаботно-счастливый оптимизм патриотов ликующих, помимо его умственной и нравственной скудости, теряет под собою всякую фактическую почву на наших глазах. На вопрос: что будет с Россиею чрез сто лет — нельзя нам отведать даже с тою определенностью, которая выражается в цифре 400 миллионов жителей. Но неужели нам ничего неизвестно о будущности России? Мы знаем, конечно, что с нею будет то, что угодно Богу. Но не лицемерие ли это — останавливаться на общем указании неисповедимой для нас воли Божией, — указании, из которого ничего не следует, и которое ни к чему нас не обязывает? Разве мы не знаем еще и того, что именно угодно Богу от нас, от России? Если еще и не знаем, то это — наша вина, и от нас зависит ее и исправить, — наверное узнать, чего хочет от нас Бог. Ведь не Прихоть и не Произвол над нами, и есть у нас разум и совесть, чтобы познать высшую волю, — и вот настоящая, единственная задача для размышляющего патриотизма.

26 июля 1898 г.

---

¹ „Мужик — глуп", „Баба — дура“ (см. „Собрание русских пословиц" Даля).
² У приказных ворот
Собирался народ
Густо;
Говорил в простоте,
Что в его животе
Пусто.
„Дурачье! — сказал дьяк.
Из вас должен быть всяк
В теле, —
Еще в думе вчера
Мы с трудом осетра
Съели".

За что на самом деле убили Павла Первого?
Современные исследования позволяют по-новому взглянуть на жизнь самого загадочного правителя России

Валентина Терехина

Всего 220 лет отделяют нас от начала царствования российского императора Павла Первого. И 215 лет — со дня его убийства заговорщиками в собственной спальне Михайловского замка. Нелюбимый сын Екатерины Великой, «русский Гамлет», «коронованный Дон Кихот», как называли его современники, «солдафон и сумасброд» по мнению многих историков, правил Россией ровно 4 года, 4 месяца и 4 дня. И пожалуй, не было среди российских правителей фигуры более трагической и в тоже время. труднодоступной для честного и беспристрастного изучения.

Уже на закате XIX века Александр Иванович Герцен писал в эмиграции о «совершенно неизвестном у нас царствовании Павла». Даже сам факт убийства Павла Петровича венценосная семья признала только спустя 100 лет, в 1901 году. До этого в ходу была официальная версия апоплексического удара. На протяжении десятилетий правительством в царской России тщательно контролировались и даже иногда изымались мемуары и важнейшие свидетельства непосредственных участников заговора, никто из которых, кстати, так и не был наказан…

На самом деле так ли уж важно, что стало причиной смерти несчастного императора, роковой ли удар массивной табакеркой в висок, или Павел был задушен шелковым шарфом… Куда трагичнее, что «в ночь убийства у Павла Первого не только отобрали жизнь — у него отобрали и биографию. Ведь историю пишут победители! И для оправдания убийства монарха проще всего было создать образ неуравновешенного, ненормального, опасного для России и Европы человека», — говорит известный историк и писатель Наталия Зазулина.

Недавно в издательстве «Бослен» вышла новая книга Наталии Николаевны «Миссия великого князя. Путешествие Павла Петровича в 1781 — 1782 годах», посвященная одной из самых малоизученных страниц жизни Павла, тогда еще великого князя.

Его вояж по Европе вместе с молодой женой Марией Федоровной длился почти полтора года! Увлекательная история, местами напоминающая настоящий детектив, полная приключений, дипломатических интриг и волнующих подробностей жизни всех главных королевских домов Европы накануне Великой Французской революции, впервые сделала доступными для читателей множество документов, веками хранившихся в закрытых архивах Ватикана, Австрии, Италии, Германии, Швейцарии и личных архивах наследников самых громких фамилий — участников тех событий.

Совсем не похож на шаблонного тирана и сам Павел — молодой, любознательный, в совершенстве знающий языки, искренне увлеченный искусством, архитектурой и науками: физикой, математикой, астрономией.

«В этой поездке не только Павел изучал Европу, но и Европа в свою очередь с большим пристрастием изучала и оценивала 28-летнего великого князя. И высоко оценила ум и образованность „непутевого“ сына русской императрицы» — рассказывает Наталья Зазулина.

«СП»: — Наталия Николаевна, уже не первая ваша работа непосредственно связана с личностью Павла Первого и загадками истории его эпохи.

— Есть такое выражение «Россия — страна с непрочитанной историей». Мне кажется, это очень верно. И работая над своей первой большой книгой «Война 1812 года. Мифы и реальность», я прежде всего занялась поиском ответа на вопрос, почему эта война вообще произошла? Очень быстро стало понятно, что истоки войны 1812 года надо искать именно в эпохе царствования Павла Петровича. С этого все и началось.

«СП»: — Не слишком ли издалека?

— Все мы, думая, что знаем историю, по сути знаем лишь то, что нам сжато преподают начиная со школы… Однако почитайте хоть французскую, или немецкую, голландскую, итальянскую мемуаристику о периоде падения империи Наполеона — везде пишут о том, что Россия в конце 18 — начале 19 века была встроена в английскую систему передела Европы. Конечно, у нас свой взгляд на себя и свою историю, но, согласитесь, интересно и полезно знать и другие точки зрения, взглянуть на происходившие события со стороны Европы.

Кстати, работа в иностранных архивах была интересной и подарила немало находок. Например, работая уже над книгой о Павле Петровиче и просматривая информационные анонсы в библиотеке Ватикана, я обнаружила, например, что в 2005 году американские католики обратились к Святому престолу с просьбой причислить к лику Святых князя Дмитрия Голицына, католического монаха, известного под именем Августин Шметтау (по фамилии его матери). Голицын — Шметтау почти 180 лет назад прославился своим миссионерством среди индейских племен на северо-американском континенте. Ныне живущие в Европе дальние родственники атрибутировали все, связанное с его именем (все-таки лестно иметь в своем роду Святого!) — таким образом, мне и удалось найти упоминания о дневниках его отца, знаменитого дипломата Дмитрия Алексеевича Голицына. Эти разрозненные листы с записями разных лет дали бесценный материал, который я использовала при работе над книгой. Дипломат Голицын по распоряжению Екатерины II сопровождал Павла во французской и голландской части его европейского турне. Тогда Россия фактически меняла главного союзника в Европе, отдаляясь от Пруссии, сближалась с Австрией. Голицын фактически приглядывал за ходом визита великого князя на самом непростом этапе, что очень беспокоило Екатерину II в Петербурге.

«СП»: — Есть ли у историков полная ясность, какие силы стояли за убийством Павла?

— Да это и не скрывается… Заговор, в результате которого был убит Павел I, был составлен семьей фаворита Екатерины II — братьями Зубовыми и гвардейскими офицерами, и оплачен английскими деньгами. Ведь что такое 1801 год… Войска Наполеона с 1798 года находятся в Египте. Французы фактически сделали серьезный шаг в сторону Востока. Не прекращаются войны в Европе, но в период швейцарского похода Суворова Россия одновременно рассорилась как с австрийцами, так и с англичанами. Потеряв Голландию (там произошла революция в 1795 году) англичане попытались взять реванш, и как всегда — чужими руками. Они уговаривают Павла, уже императора, отправить русские войска в Голландию под английским командованием — и тот направляет элиту — своих гатчинских гренадер. Англичане позорно проиграли компанию. И тогда, тайно договорившись с французами о капитуляции, они вывезли остатки российского экспедиционного корпуса в Англию, на острова Джерси и Гернси, где обращались с ними даже хуже, чем с пленными. Надо ли говорить, что Павел был в ярости! Австрийцы же предали русских союзников в Италии и Швейцарии. Зачем, по большому счету, России нужен был тяжелейший переход суворовских войск через швейцарские Альпы?

Поняв, что отношения России с союзниками испортились, Наполеон Бонапарт делает все, чтобы вступить в коалицию с Павлом и даже склонить его к военному походу в Индию, самую драгоценную жемчужину в короне английских колоний. К слову, пребывание англичан в Индии не было безмятежным. Начиная С 1767 года не прекращаясь шли кровопролитные англо-майсурские и англо-марахатские войны. Боевые действия и грабительская политика британской ост-индской компании давали все шансы объединенному корпусу быть встреченными махараджами индийских княжеств если и не с радостью, то с некими надеждами на изменение соотношения сил… Англичане никак не могли этого допустить! Они боялись войны на два фронта. И в итоге просто пошли на политическое убийство, вернее — оплатили его.

«СП»: — А если бы покушение не удалось — как в случае с Бонапартом, например?

— Существовал и второй, запасной вариант устранения российского императора. Часть английской эскадры под командованием адмирала Гайд-Паркера уже фактически находилась в Финском заливе. Обстрел Петербурга с моря, по примеру бомбардировки Копенгагена с моря, был вполне реален! В возникшей неразберихе заговорщики так или иначе постарались бы довершить начатое. Совершенно очевидно, что Павел был обречен.

Более того, не секрет, что на момент убийства Павла у нас были разорваны дипломатические отношения с Великобританией, Павел выдворил из России английского посла лорда Уитворта. Кстати, о приближении английской эскадры к Петербургу в российской столице знали. В свое время один из лучших специалистов по 19 веку историк Игорь Сергеевич Тихонов точно установил, где во время покушения на Павла находился Петр Иванович Багратион со своим батальоном — они заняли позиции на берегу Финского залива, на случай высадки английского десанта. Именно там Багратион узнал — нет, не об убийстве, а о «внезапной смерти» императора Павла.

«СП»: — Устранение правителя огромной страны стоило, думаю, недешево.

— Известно, что на организацию убийства Павла Петровича было потрачено около двух миллионов рублей золотом, для англичан на тот момент — не такие уж большие деньги. Зато почти на 25 лет, то есть на весь период царствования Александра Первого, они получили Россию в кильватере своей политики.

Прямым следствием той самой английской политики стало возвращение России в стан анти-наполеоновской коалиции и в конечном итоге - война 1812 года. После Голландии англичане больше нигде и никогда не воевали на европейском континенте, за исключением разве что Ватерлоо, где они, по сути, сняли все сливки и стали — они, а не мы! —  главными победителями Наполеона…

«СП»: — Как же англичане сумели так подмять под себя Александра Первого?

— Александр I, став императором в результате убийства своего отца, всю жизнь мучился сознанием своей причастности и вины. Тем не менее, как вы думаете, когда Наполеон, уже находясь в Москве, отправил своих парламентеров в Тарутино, кто в штабе русской армии принимал решение: встречаться с ними главнокомандующему Михаилу Илларионовичу Кутузову или не встречаться? Александр Первый — в Петербурге, связь с ним требует времени. Решения принимал представитель английского командования генерал Роберт Томас Вильсон. Англичане не хотели сепаратного перемирия русских с французами. И Вильсон сделал все возможное, чтобы встреча не состоялась. А когда уклониться от встречи с маркизом Ларистоном все же не удалось — фактически свел на нет все попытки французского парламентера заключить мир. Англии нужно было, чтобы Наполеон, в идеале, погиб в России, а еще важнее — потерял свою армию.

Но кто-нибудь задумывался, что было бы, заключи мы мир в французами в Москве? Не было бы боев под Малоярославцем и Красным, не было бы колоссальных жертв как среди французских, так и среди русских войск по дороге к западной границе России. Сваленных как дрова на улицах Вильно, умерших от голода и болезней русских солдат. Александр I, скорее всего, подписал бы мирный договор, как в Тильзите, и снова присоединился бы к континентальной блокаде Англии. И французская армия ушла бы из России. Но именно этого не хотела Британия. И преуспела в этом. А что до патриотизма… По-моему, самый лучший патриотизм — это забота о сбережении народа своей страны!

«СП»: — Неужели Александр даже не пытался сопротивляться такой унизительной «опеке»?

— После срочного заключения мирного договора с Великобританией, в 1802 году, чтобы у молодого императора не возникало ни малейших сомнений, что Англия уберет руку с его горла, в Петербург в качестве посла прислали абсолютно зловещую фигуру. Это был Джон Борлэз Уоррен — живая легенда Британии, фактически один из двух действующих на тот момент знаменитых английских адмиралов. Уоррен был грубиян, глуховат после ранения, он говорил с царем, словно отдавал приказы на мостике. И у Александра I во время их встреч подгибались колени. Ему давали понять, что если что — как с папенькой не будет. Будет хуже и быстрее… Кстати, годы спустя, когда Наполеон уже был повержен, закончился Венский конгресс и Александр I почивал на лаврах, Уоррена вновь вернули в Петербург в качестве посла. Он стал еще более грубым и крикливым, потому что еще больше оглох. И как писал британский министр иностранных дел лорд Каслри австрийскому Меттерниху: «Для бесед о Священном союзе мы посылаем ему давнего знакомого»

Как говорится — ничего личного, только дипломатия и личные интересы Англии, которые она всегда умела соблюдать…

«СП»: — Выходит, ошиблась матушка Екатерина, отдавая предпочтение внуку. Масштаб Павла Петровича как правителя гораздо круче…

— Павел — очень интересная фигура, сын века Просвещения, сын своей матери. Импульсивный, с тяжелым характером, но абсолютно нормальный. Попытки представить его сумасшедшим должны были хоть как-то оправдать его устранение. Павел — это образованнейший монарх, который, увы, практически ничего не успел. Он был, можно сказать, последним, воспитанным еще Елизаветой Петровной в православной вере русским императором. Русский язык был для него не вторым языком, а именно родным. И православие он воспринимал как веру, а не как моду или баловство.

«СП»: — А как же увлечение Павла Петровича католическим рыцарством, главой которого в качестве Великого магистра Мальтийского ордена он в конце концов стал?

— Это увлечение всерьез сформировалось уже позже, после европейского турне великокняжеской четы. И описывая его, наши авторы, на мой взгляд, по привычке сгущают краски. Павел был сыном своего века, эпохи Просвещения, и интересовался тем, что тогда интересовало всех… Да, у России — тысячелетняя история, но это московское государство. А Российская империя начала свой отсчет времени после Северной войны. А это — начало XVIII века. Наше государство многократно начинало отсчет с чистого листа, и мы впитывали и брали все лучшее от европейской истории, но нам всегда не хватало времени! Целая эпоха Возрождения обошла Россию стороной. И этот временной разрыв Павел хорошо понимал. Мальтийский орден как привнесенная на нашу почву мощная и красивая европейская традиция, на фоне смятения, которое внесла Французская революция, — была его надеждой, что это станет традицией и для отечественного дворянства…

Но русские дворяне всегда смотрела на эти деяния Павла как на блажь. Нельзя указом или выбить из себя Европу или наоборот вколотить. Определенная наивность Павла — она была. Но, как известно, очень скоро все опять переменилось. Император Александр отказался от звания Великого магистра ордена Иоанна Иерусалимского. А с 1806 года по указу царя Мальту, которая стала целиком английской, перестали упоминать среди заморских провинций Российской империи.

«СП»: — И все-таки, отправляя Павла в Европу, не старалась ли Екатерина показать всем, что несмотря на слухи, у них и в отношениях с наследником все в полном порядке?

— А у них действительно все было в порядке! Это были абсолютно нормальные отношения между государыней и ее сыном для тех времен. К тому же Павел Петрович был единственным законным наследником, случись что с ним в первые годы правления его матери — Екатерина II сразу стала бы узурпаторшей. А единственные законные наследники после Павла - это дети Анны Леопольдовны, несчастное Браунгшвейское семейство, которое томилось в многолетней ссылке в Холмогорах. К слову, холмогорские узники были куда знатнее и самой матушки — государыни, Екатерины Алексеевны, и ее сына. Дети правительница Анны Леопольдовны принадлежали к самому влиятельному роду в Европе 18 века — к вельфам! Не зря Екатерина разрешила им уехать в Данию к тетке только после рождения двух своих старших внуков.

«СП»: — Какие -то открытия в характере и образе Павла вы сделали, работая над книгой?

— Да, пожалуй. Удивило меня, например, как Павел за 4 года, 4 месяца и 4 дня своего правления не сделал ни копейки долгов! Тот государственный долг, с которым Россия пришла к войне 1812 года — это 100 миллионов гульденов золотом (80 млн остались от матушки Екатерины и 20 млн долгов наделал Александр Первый). Удивила и отходчивость его натуры, способность к человеческому и христианскому прощению. Ведь он, фактически, простил и помиловал всех, кого держала под арестом и под надзором напуганная революциями в Европе Екатерина Вторая. Это и Тадеуш Костюшко, и польские аристократы, протестовавшие против последнего раздела Польши. Павел Петрович взял с поляков слово чести не поднимать оружия против России и отпустил. Император освободил из крепости Николая Новикова, помиловал Александра Радищева — но никто почему-то не ставит это ему в заслугу!

«СП»: — Что еще Павел Петрович успел сделать для России за свои 4 года, 4 месяца и 4 дня?

—  Император Павел отказался от участия в военных коалициях, так как не видел в них пользы для России. Несмотря на непростые отношения с Александром Васильевичем Суворовым, Павел I устроил ему государственные похороны в российской столице и сам с сыновьями принимал в них участие, воздавая почести почившему военачальнику. По его повелению Суворову был установлен памятник. Для сравнения, после окончания войны 1812 года император Александр не только не установил памятника главнокомандующему Кутузову, но напротив, проезжая через Селезию через год после его погребения (Кутузов умер в Бунцлау 16 апреля 1813 года) — даже не посетил его могилу.

В целом Павел многое привнес в нашу жизнь из того, что он увидел в Европе. При нем шло активное расширение образовательных учреждений, и полезные военные реформы. При нем русские войска получили в качестве обмундирования шинель, которая в измененном виде дошла до наших дней. Был по примеру Франции создан корпус жандармов, как орган охраны порядка. При его участии в России возникла традиция попечения царствующими особами домов призрения вдов и сирот.

Павел I — это не только Павловск и Гатчина, не только Мальтийская капелла, Михайловский замок и Казанский собор в Петербурге, раскрывший объятия своих колоннад по примеру площади Святого Петра в Риме, это целый пласт в архитектуре и декоре, связанный с его именем и сформированный его вкусом!

Однако, возможно, самое главное достижение императора Павла — то, что политику России, как внешнюю так и внутреннюю, он переориентировал на интересы самой России. Отказ от участия в европейской войне — это очень много. Потеряв своих гатчинских гренадер в Голландии, корпуса Римского-Корсакова и Розенберга — в Швейцарии, Павел больше не хотел мостить поля Европы русскими солдатами. Вряд ли подобная позиция российского самодержца заслуживает упрека потомков.

На мой взгляд, беда Павла в том, что как правитель он просто не совпал с интересами более сильного и доминирующего государства, которым в Европе после Великой Французской революции стала Англия. При всей своей многократно описанной подозрительности, император Павел не почувствовал реальной опасности. И Британия попросту раздавила его руками его же подданных…

«СП»: — Согласитесь, обидно себя почувствовать — пусть и не надолго — гражданином не великой страны, а слабого государства, зависимого от чужой внешней воли.

— Лично мне кажется, что нет ничего обидного для отечественного самосознания при изучении нашей с вами истории, признать в тот или иной исторический период главенство или победу иностранных политических интересов над интересами России.

Гораздо полезнее разобраться в этом, сделать какие-то выводы, и может быть впредь не повторять когда-то сделанных ошибок. Любовь к своей стране и своей истории — не в бесконечном возвеличивании, а в знании. Многие обиды и недопонимание в политике, с которыми Россия сталкивается сегодня — в Польше, в Украине, — имеют свое начало в очень давней истории. И мне хочется верить, что из дискуссий и диалога, возникших в ходе исторического исследования того или иного вопроса, взаимопонимание наконец возникнет.

---

МНЕНИЕ

Александр Каменский, доктор исторических наук, профессор, руководитель Школы исторических наук НИУ — Высшая школа экономики:

— Столь основательное расширение базы исторических источников, в том числе — из зарубежных архивов, до сих пор неизвестных не только массовому читателю, но и специалистам заставляют по-новому взглянуть на фигуру самого Павла и дают возможность значительно пополнить представления об истоках его политических взглядов.

Ссылка

Доклады министра ин. дел С.Д. Сазонова Николаю II

1910 - 1912
I.
На подлиннике пометка синим карандашом рукою Николая II:

«Я считаю результат этих бесед весьма удовлетворительным».

Царское Село. 4-го ноября 1910 ²).

Приемлю смелость повергнуть на всемилостивейшее благовоззрение вашего императорского величества краткое изложение со­держания моих бесед с императором Вильгельмом и германскими го­сударственными деятелями во время свидания вашего величества с германским императором в Потсдаме в минувшем октябре.

Сазонов.

С.-Петербург. 4-го ноября 1910 года.

Когда я имел честь беседовать с императором Вильгельмом в Потс­даме, его величество затронул несколько политических вопросов первостепенной важности.

Наиболее интересною частью моих бесед с императором был об­мен мыслей по вопросам о панисламизме и о развитии германских морских сил. По первому из них я постарался обратить внимание его величества на опасное с точки зрения интересов России развитие пан­исламистской пропаганды, идущей из Константинополя и захваты­вающей постепенно все страны, в которых имеется мусульманское на­селение. Пока, сказал я императору, пропаганда эта оставалась исключительно на религиозной почве, т.-е. служила проявлением лишь духовной идеи халифата, мы могли относиться к ней без особой тревоги, ввиду вероисповедной свободы, предоставляемой нашим законода­тельством мусульманским подданным государя императора; но с тех пор, кал пропаганда панисламизма приняла характер политический, не лишенный революционной окраски, отношение наше к ней должно было измениться. Я считаю долгом вполне откровенно высказать его величеству, что выступление его в роли покровителя мусульман не может не быть истолковано последними, как поощрение к дальнейшей агитации, и внушает нам поэтому не мало беспокойства. Появление нового халифата—«Берлинского»—заметил я, не может не беспокоить России, насчитывающей свыше 20 миллионов мусульманских поддан­ных. Рассмеявшись этому замечанию, император ответил мне, что «Бер­линский» халифат не существует и потому не представляет ни для кого опасности. Его величество добавил, что он говорил по этому поводу с государем императором, при чем дал его величеству самые успокои­тельные заверения относительно роли Германии в наблюдаемом в наше время панисламистском движении. Заверения эти он готов повторить и мне и просит меня отнестись к ним с полным доверием.

Затем разговор наш коснулся еще нескольких политических во­просов, в том числе опасной для общественного мира и для неприкосно­венности монархического принципа деятельности масонских лож, и перешел вскоре к морским вооружениям Англии и Германии. По этому поводу император выказал не мало раздражения против английского правительства, обвиняя его в тайных замыслах против Германии, по отношению к которой оно будто бы не прочь действовать так же пре­дательски, как оно поступило некогда с Нидерландами и, в начале XIX столетия, с Данией, разрушив посредством внезапного нападения ее флот.—Вот этой опасности,—сказал император,—я старался из­бегнуть всеми силами, и мне кажется, что созданный мною флот настолько могуществен, что его не может постигнуть участь датского флота. Отсюда,—добавил его величество,—и гнев англичан на меня и на мое правительство.—Заслуживает внимания сделанное императором Вильгельмом в заключение нашей беседы замечание, что он никогда не допустит, чтобы то взаимоотношение морских сил Германии и Ан­глии, которое установлено германским законом о судостроении, по­терпело малейшее изменение к невыгоде Германии. Если,—сказал им­ператор,—по завершении нашей строительной программы в 1912 году, Англия будет продолжать увеличивать свои морские силы, то и нам придется сделать то же, и я уверяю вас, что мы от Англии не отстанем.

При первом моем разговоре с германским статс-секретарем по иностранным делам, г. фон Кидерлен-Вехтер коснулся наших отно­шений к Австро-Венгрии, спросив меня, в каком они в настоящую ми­нуту положении. Я ответил, что, отправляясь в Берлин, я не имел в виду обсуждать этот вопрос, но что, раз он его затрагивает, я могу ска­зать ему лишь следующее. При возобновлении нормальных дипломати­ческих отношений с Австриек» минувшей зимой, мы установили ту общую почву, на которую нам обоим надлежало стать для сохранения мира на Балканском полуострове. Австрийское правительство, хотя и отказалось придать нашему принципиальному заявлению предло­женную нами широкую гласность, тем не менее приняло формулиро­ванные нами основные начала балканской политики, что было подтвер­ждено графом Эренталем в недавней его речи при собрании делега­ций. По моему мнению, пока Австрия не сойдет с означенной почвы, ничто не будет угрожать европейскому миру. Если бы однако, ска­зал я, интересы последнего потребовали тем не менее более доверчи­вых сношений между Россией и Австро-Венгрией, и если бы, ввиду не­давнего прошлого, это не оказалось возможным, то русское прави­тельство не отказалось бы договориться с Веной при посредстве гер­манских государственных людей, на долго которых выпала бы в таком случае роль связующего нас звена. Г. фон Кидерлен-Вехтер ответил, что Германия не откажется от подобной роли и что Россия может вполне рассчитывать на ее искреннее и бескорыстное содействие в деле охране­ния мира, нужного всем в одинаковой мере.

При свидании моем на следующий день с германским канцлером, г. фон Бетманн-Голльвег коснулся того же вопроса, при чем он не огра­ничился сделанными мне статс-секретарем по иностранным делам заявлениями, а по собственному почину сказал, что, если бы Австро- Венгрия не осталась верна высказанным графом Эренталем принципам и обнаружила стремление к политике захватов на Балканах, то она не встретила бы ни малейшей поддержки со стороны своей союзницы, не обязанной к тому никаким договором и не склонной к подобной по­литике в силу собственных своих интересов. Я сказал канцлеру, что придаю большое значение сделанному им мне заявлению, о котором доведу безотлагательно до высочайшего сведения государя импера­тора, на что канцлер ответил, что последнее вполне отвечает его наме­рениям и что он будет весьма признателен мне за это.

Во время Потсдамского свидания был также затронут персидский вопрос, хотя и в общих лишь чертах и только по отношению к русской сфере влияния. Руководители германской политики вновь подтвердили при этом, что Германия не преследует в Персии никаких политических целей и готова не домогаться для себя в нашей зоне каких-либо кон­цессий территориального характера и что она стремится лишь к обеспе­чению германским произведениям свободного доступа на персидские рынки. Со своей стороны, я подтвердил, что мы не намерены отступать от провозглашенного англо-русским соглашением 1907 года принципа открытых дверей и стеснять в чем-либо германскую торговлю в Пер­сии.

Что касается железно-дорожного вопроса, то я указал на невоз­можность в настоящее время, при существующих в Персии условиях, высказываться определенно на этот счет, ввиду трудности найти нужные для сего капиталы, разрешить неизбежный при этом вопрос о гарантиях и т. д. Но я добавил, что в случае постройки нами сети се­верных персидских железных дорог, мы готовы пойти навстречу гер­манским пожеланиям и сомкнуть таковую с будущею Багдадскою до­рогою в намеченном немцами пункте, а именно, в Ханекине, и притом с обязательством не устанавливать на Ханекин-Тегеранской линии никаких стеснительных для германских товаров условий, как-то: диференциальных тарифов, таможенных затруднений и т. п. Взамен этого мы желали бы, однако, чтобы Германия формально обязалась не строить никаких других линий от Багдадской магистрали по направлению к русской и персидской границам к северу от Ханекина и не поддержи­вать других лиц в подобных предприятиях, ввиду крайне вредного значения, которое таковые линии имели бы для нас не только с эконо­мической, но и со стратегической точек зрения. На это условие руково­дителями германской политики было изъявлено полное согласие.

Вопрос о Багдадской железной дороге сам по себе не был прямо поставлен на очередь. Тем не менее я счел нужным установить, что в случае раздела этой линии на участки между заинтересованными дер­жавами, мы не могли бы остаться с пустыми руками и желали бы, в таком случае, получить в свое ведение участок Багдад—Ханекин. Это заявление мое также не встретило возражений.

В отношении турецких захватов в пограничной турецко-персид­ской полосе мне были даны самые положительные заверения, что Гер­мания в этом деле не при чем и отнюдь не намерена поощрять турок или поддерживать их домогательства. В частности, относительно заявления, сделанного в прошлом году оттоманским министром иностранных дел нашему послу в Константинополе, что турецкие войска были, будто бы, двинуты в Урмию по просьбе германского правительства для защиты германской миссионерской школы в этой местности, г.фон Кидерлен-Вехтер самым решительным образом отрицал справед­ливость этого, прибавив, что к тому же в Урмии даже нет никакой германской школы.

Сазонов.

¹)  Публикуемые ниже всеподданнейшие доклады быв. министра иностранных дел С. Д. Сазонова взяты из «Секретного архива министра», хранящегося во II Отделении Госархива Р. С. Ф. С. Р. В настоящем номере печатаются три доклада Сазонова за 1910—1912 г.г. с приложениями. Доклад о переговорах с французским председателем Совета министров Пуанкаре, которые велись в Петрограде в августе 1912 г., не печа­тается, так как он уже опубликован в «Материалах по истории франко -русских отношений за 1910—1914 г.г.» изд. II.К.И.Д. 1922 г., стр. 255.

²)  Дата поставлена рукою С. Д. Сазонова.

---

Приложение к докладу С. Д. Сазонова от 4 ноября 1910 г.¹).

Германские предложения, изложенные в прилагаемых двух за­писках, врученных мне германским послом, графом Пурталесом, вскоре по возвращении моем из Потсдама, после свидания государя императора с императором Вильгельмом, были доложены мною его величеству и затем отклонены мною устно при свидании с графом Пур­талесом 28-го ноября 1910 года.

С. Сазонов.

1-го декабря 1910 г.

Перевод с французского.

Получив от императорского и королевского правительства Австро-Венгрии вполне определенные заверения в том, что оно не наме­рено проводить на Ближнем Востоке политики экспансии, импера­торское правительство Германии заявляет, что оно не принимало на себя никаких обязательств и не намерено поддерживать подобную по­литику, в случае, если бы Австро-Венгрия таковой придерживалась.

Императорское Российское правительство заявляет, что оно не принимало на себя никаких обязательств и не имеет намерения ока­зывать поддержку враждебной Германии политике, в случае, если бы таковой придерживалась Англия.

Оба правительства находятся в полном согласии, желая, насколько возможно, сохранить statu quо на Балканах н способствовать, по мере сил, его поддержанию. Если бы, несмотря на их усилия, к которым каждое из них постарается привлечь и своих союзников, на Балканах возник конфликт, оба правительства сделают все возможное для локализации конфликта и, по предварительном между собой соглаше­нии, войдут в сношения со своими союзниками в целях выработки мер к предотвращению всеобщего пожара.

Оба правительства согласны с тем, что для поддержания statu quо и спокойствия на Балканах необходимо, с одной стороны, мирное раз­витие освобожденных Россией балканских государств, с другой—ока­зание державами поддержки устойчивому и прочному правительству в Турции, достаточно сильному для того, чтобы обеспечить порядок внутри страны и на границах ее. Ни одно из правительств не будет поощрять агрессивной политики ни со стороны Турции, ни со стороны балканских государств.

Ввиду того, что оба государства заинтересованы в сохранении неприкосновенности Персии и в восстановлении порядка в этой стране, они обязуются не поощрять завоевательных стремлений в этой стране со стороны какой бы то ни было державы и особенно со стороны Тур­ции.

Правительства России и Германии, исходя из принципа рав­ного режима торговли для всех наций в Персии;

принимая во внимание, с одной стороны, что у России имеются в этой стране специальные интересы, и что, с другой стороны, Гер­мания преследует там только коммерческие цели,

пришли к соглашению по следующим пунктам:

Статья I.

Императорское правительство Германии заявляет, что оно не имеет намерения добиваться концессий железнодорожных, шоссейных, водных или телеграфных или поддерживать в этом направлении при­тязания германских или иностранных подданных,—в районе к се­веру от линии, идущей от Казри-Ширина, проходящей через Исфагань, Иезед и Ках и достигающей афганской границы на широте Базика.

Статья II.

С своей стороны, российское правительство, имея ввиду полу­чить от персидского правительства концессию на сооружения сети железных дорог в северной Персии, обязуется ходатайствовать, между прочим, о предоставлении концессии на постройку пути, который должен пройти от Тегерана до Ханекина, в целях соединения на ту­рецко-персидской границе вышепоименованной сети с линией Са­диджэ-Ханекин, как только эта ветвь железной дороги Кониа-Багдад будет готова. Как эта концессия будет получена, работы по сооружению вышепоименованной линии должны быть начаты не долее, как через два года по окончании ветки Садиджэ-Ханекин и окончены в течение четырех лет. Российское правительство сохра­няет за собой право окончательно установить в свое время путь, по которому пройдет вышесказанная линия, принимая, однако, во внимание пожелания германского правительства в этом вопросе.

Оба правительства будут облегчать условия международного то­варного движения по линиям Ханекин-Тегеран и Ханекин-Багдад, избегая всех мер, которые могли бы его затруднять, как установления транзитных пошлин или применения дифференциального режима. Если через два года после того, как будет окончена постройка ветки Садиджэ-Ханекин железной дороги Кониа-Багдад, не будет при- ступлено к сооружению линии Ханекин-Тегеран, российское пра­вительство поставит в известность германское правительство о том, что оно отказывается от концессии на последнюю линию. В таком случае германское правительство будет в праве, с своей стороны, добиваться^ этой концессии.

Статья III.

Признавая важное значение вообще для международной торговли сооружения Багдадской железной дороги, российское правитель­ство обязуется не принимать никаких мер, имеющих целью затруд­нить ее постройку или препятствовать иностранным капиталам при­нимать участие в этом предприятии, при условии, конечно, чтобы это не было сопряжено для России с какими-либо денежными или экономическими жертвами.

Статья IV.

Российское правительство сохраняет за собой право поручить выполнение проекта железно-дорожной линии, соединяющей его сеть в Персии с линией Садиджэ-Ханекин группе иностранных фи­нансистов по своему выбору, вместо того, чтобы лично строить ее самому.

Статья V.

Независимо от того, каким способом будет осуществляться по­стройка вышесказанной железной дороги, российское правительство сохраняет за собой право на участие в работах в той мере, в какой оно этого пожелает, а также и на то, чтобы стать владельцем этой же­лезной дороги по оплате действительных расходов, произведенных строителем. Высокие договаривающиеся стороны .взаимно обязуются сверх того добиваться предоставления друг другу всех тарифных и всяких других преимуществ, которые одна из них могла бы полу­чить на этой линии.

Во всяком случае другие условия этого соглашения останутся в силе.

С.-Петербург. 6/19 августа 1911.

II ¹)

Приемлю смелость представить у сего на высочайшее вашего импе­раторского величества благовоззрение отчет о моих объяснениях по текущим политическим вопросам с императором германским и импер­ским канцлером во время только что состоявшегося свидания вашего императорского величества с императором Вильгельмом на рейде Балтийского Порта.

Сазонов.

С.-Петербург, 25 июня 1912 года.

В моих беседах с императором германским и с имперским кан­цлером, во время их пребывания на рейде Балтийского Порта, были затронуты главные стоящие на очереди политические вопросы, при чем я вынес из этих объяснений вполне благоприятные впечатления о настроении и намерениях высших руководителей политики Германии.

Подчеркнув свое искреннее желание содействовать укреплению традиционных добрых отношений между обоими соседними импе­риями, император и канцлер настаивали на значении таких отно­шений как для процветания обеих стран, так и для обеспечения мира в Европе.

При этом г. фон Бетман-Голльвег самым положительным образом заявил мне, что, признавая пользу, которую принесли, с точки зре­ния поддержания мира, существующие международные сочетания, Германия нисколько не стремится внести в них какие-либо изме­нения в смысле отторжения какой-либо державы от той группы, к которой она примкнула в силу исторически сложившихся обстоя­тельств. Германия, по словам канцлера, стремится лишь к тому, что­бы узы, связывающие державы с одними государствами, не препят­ствовали поддержанию хороших отношений и с другими, входящими в состав иных международных групп. Но, допуская, что существующие сочетания, уже испытанные на деле, вполне соответствуют требо­ваниям настоящего времени и потому не вызывают необходимости в изменениях, г. фон Бетман-Голльвег считает желательным избегать всего, что, подчеркивая внешним образом нынешнее распределение великих европейских держав по разным группам, могло бы быть истолковано, как отказ наперед от всякой возможности перегруппировки, даже если бы в будущем новые обстоятельства потребовали пересмотра нынешних соотношений.

¹) На подлиннике имеется условная собственноручная отметка-знак Нико­лая Романова, свидетельствующая о том, что эти документы были представлены ему лично на просмотр.

Император и его канцлер оба неоднократно указывали, что в настоящую минуту мир необходим Германии для закрепления счаст­ливых результатов, достигнутых за последние десятилетия быстрым развитием ее промышленности и общим подъемом ее экономического благосостояния.

По этому поводу я сказал канцлеру, что, не сомневаясь в миро­любии германского правительства, я желал бы знать, готово ли оно также воздействовать в этом смысле и там, где оно может, дабы не быть вовлеченным в международные столкновения вопреки сво­ему миролюбию. В частности я спросил своего собеседника, намерен ли берлинский кабинет использовать свое влияние в Вене в видах удержания Австрии, в случае, если бы она оказалась склонной к поступательному движению на балканский полуостров.

Г. фон Бетман-Голльвег, не колеблясь, ответил мне утвердительно и сказал, что в этом отношении он может положительно подтвердить заверения, данные мне в Потсдаме. С своей стороны, он выразил на­дежду, что и мы будем поирежнему умерять нетерпеливые вожде­ления малых славянских государств, продолжая преподавать советы благоразумия, особенно в Софии.

Относительно итало-турецкой войны 1), вопреки обнаружен­ным в Париже и Лондоне опасениям, с германской стороны нам не было сделано никаких предложений касательно способов прекра­щения этой войны. Ограничившись указанием на вред, причиня­емый войною германской торговле, и на опасности, связанные с за­тяжным характером итало-турецкого столкновения, канцлер выра­зил мне удовольствие по поводу сделанной императорским прави­тельством попытки примирить враждующих при содействии всех остальных европейских великих держав и сказал мне, что новый почин с нашей стороны в этом направлении встретит сочувствие Гер­мании.

Не могу, тем не менее, не отметить, что из объяснений по этому вопросу я вынес впечатление, что если германское правительство при случае и не откажется участвовать в общем выступлении дер­жав в видах прекращения означенной войны, в Берлине все же пред­почли бы, чтобы мир был достигнут путем непосредственных пере­говоров между воюющими без постороннего вмешательства.

В связи с этим предметом, я обратил внимание имперского кан­цлера на неизбежность для держав в свое время высказаться по вопросу о занятых ныне Италией островах Архипелага, предоста­вить которые своей судьбе по возвращении их Турции, очевидно, не­возможно. При этом я указал, что этот вопрос имеет, несомненно, обще-европейское значение, и что по этому Германии на этот раз нельзя будет уклониться от совместного с другими державами его обсуждения, подобно тому, как она до сих пор уклоняется от участия в разрешении Критского вопроса. Г. фон Бетман-Голльвег против этого ничего не возразил.

¹) 1911—1912 г. из-за Триполитании. Договор о мире подписан 18 ок­тября 1912 года в Лозанне.

Мною был также затронут вопрос об англо-германских отноше­ниях и о сделанных за последнее время с обеих сторон попытках улучшить таковые. Отозвавшись с большой похвалою о лорде Хол­дене, канцлер отметил, что отношения между названными государ­ствами в настоящее время стали менее натянутыми, но сознался, что в этой области остается сделать еще многое для достижения бо­лее осязательных результатов.

По поводу китайского займа выяснилось некоторое различие в понимании этого вопроса германскими правящими кругами и нами. Различие это, естественно, вытекает из различия исходных точек, определяющих наше отношение к рассматриваемому предмету. Видя в Китае прежде всего обширный рынок для сбыта своих товаров, Германия, очевидно, заинтересована в поддержании покупной способ­ности этого рынка и опасается возможного распадения Китая с веро­ятными последствиями такого оборота дела. В зависимости от этого в Берлине желают скорейшего осуществления крупного займа, кото­рый позволил бы Китаю выйти из нынешних затруднений.

Напротив, Россия, в качестве государства сопредельного, при­том с недостаточно защищенной, длинною границей, как известно, не может желать усиления своего соседа, а потому могла бы спокойно отнестись к крушению предположенного китайского займа и даже к упомянутому распадению нынешнего Китая. Это было мною подробно разъяснено императору Вильгельму и г-ну фон Бетман- Голльвег.

Заговорив о Китае, император Вильгельм стал было развивать мне свое мнение о желательности для России содействовать усилению Китая с тем, чтобы, освободив его этим путем от японского влияния, создать из него впоследствии оплот против возможных недружелюб­ных замыслов Японии против нас. Но я указал его величеству на опасность для нас итти по этому направлению, ибо ничто не обес­печивало бы нас, что возрожденный и сильный Китай обратится именно против Японии, а не наоборот, вместе с последней против России.

Что касается проливов, Багдадской железной дороги и Персии, то ни один из этих вопросов затронут не был. Между нами также не было заключено, ни даже подготовлено, никакого особого согла­шения по какому-либо отдельному предмету.

Таким образом, укрепив наши добрые отношения с берлин­ским кабинетом, состоявшееся в Балтийском Порте свидание вме­сте с тем ничего не изменило в наших отношениях к другим держа­вам и не могло подать ни малейшего основания к ревнивому беспо­койству ни в Париже, ни в Лондоне.

III ¹)

1912. IX 2).

Последовав с высочайшего соизволения вашего император­ского величества приглашению английского короля, я отправился 5 сего сентября в замок Бальмораль, куда одновременно со мною прибыл статс-секретарь по иностранным делам сэр Эдвард Грей.

Почитаю своим долгом прежде всего доложить вашему импе­раторскому величеству о том необыкновенно радушном приеме, ко­торый королю Георгу V угодно было оказать в моем лице предста­вителю русского правительства. В самый день моего приезда, в бе­седе, продолжавшейся свыше часа, его величество коснулся всех вопросов, затрагивающих политические интересы России и Англии и составивших затем предмет моих переговоров с сэром Э. Греем.

При этом король в столь же решительных выражениях, как и его министр, настаивал на своем искреннем расположении к России и твердом желании поддерживать между нею и Англиею самые близ­кие отношения, основанные на взаимном доверии и понимании обо­юдных интересов.

Не переставая высказываться в том же смысле за все время мо­его пребывания в Бальморале, его величество еще раз подтвердил мне эти чувства при прощании со мною в день отъезда. При этом он поручил мне передать вашему императорскому величеству, вме­сте со своим сердечным приветом, уверения в его готовности всеми силами действовать в полном согласии с вами, государь, где этого потребуют интересы России и Англии.

Для характеристики вообще встреченного мною в Англии настрое­ния к России я должен упомянуть, что одновременно со мною в Баль­морале в течение нескольких дней гостил и лидер оппозиции, г. Бонар Ло, которому я, между прочим, выразил удовлетворение по поводу речи, произнесенной им в палате минувшей весной и где, от имени оппозиции, он одобрял политику сэра Э. Грея в смысле бо­лее тесного сближения с Россией. Бонар Ло, в присутствии Грея, подтвердил мне означенные слова и даже заявил, что это единствен­ный вопрос, по которому между консерваторами и либералами к Англии нет никакого разногласия.

Пользуясь этою благоприятною обстановкою, я счел полезным в одной из моих бесед с Греем, между прочим, осведомиться о том, чего мы могли бы ждать от Англии в случае вооруженного столкно­вения с Германией, и мне представляются весьма знаменательными слова, которые мне довелось услышать по этому поводу как от ответ­ственного руководителя английской внешней политики, так затем и из уст самого короля Георга.

¹) На подлинном условная пометка-знак. Н. Романова.

²) Дата поставлена карандашом.

Вашему императорскому величеству известно, что во время своего пребывания минувшим летом в С.-Петербурге, г. Пуанкаре высказал мне пожелание выяснить, насколько мы можем рассчи­тывать на помощь английского флота в случае такой войны.

Доверительно посвятив Грея в сущность нашего морского согла­шения с Францией и указав на то, что, в силу заключенного договора, французский флот будет стремиться обеспечить наши ин­тересы на южном театре войны, препятствуя австрийскому флоту про­рваться в Черное море,—я спросил статс-секретаря, не может ли Англия, в свою очередь, оказать нам одинаковую услугу на севере, оттянув германские эскадры от нашего побережья в Балтийском море.

Грей не колеблясь заявил, что, если бы наступили предусматри­ваемые мною обстоятельства, Англия употребила бы все усилия, чтобы нанести самый чувствительный удар германскому морскому могуществу. В подлежащих ведомствах уже обсуждался вопрос о военных действиях в Балтийском море, но при этом выяснилось, что если английскому флоту и не трудно было бы проникнуть в Бал­тийское море, то его нахождение там было бы сопряжено с значитель­ной опасностью, так как ввиду возможности для Германии наложить руку на Данию и преградить выход через Бельт, он мог бы оказаться запертым, как в мышеловке. Поэтому Англии, вероятно, придется ограничиться операциями в Северном море.

По этому поводу Грей, по собственному почину, подтвердил мне то, что я уже знал от Пуанкаре, а именно существование между Фран­цией и Великобританией уговора, в силу которого, в случае войны с Германией, Англия обязалась оказать Франции помощь не только на море, но и на суше путем высадки войска на материке.

Коснувшись того же вопроса в одном из разговоров со мною, король высказался еще более решительно, чем его министр, и с видимым раздражением упомянув о стремлении Германии сравняться с Великобританией в отношении морских сил, его величество вос­кликнул, что, в случае столкновения, последнее должно будет иметь роковые последствия не только для германского военного флота, но и для немецкой могс^ой торговли, ибо англичане пустят ко дну всякое немецкое торговое судно, которое попадется им в руки.("We shall sink every single German merchant ship we chall get hold of ").

Последние слова, невидимому, отражают в себе не только личные чувства его величества, но и господствующее в Англии настроение по отношению к Германии. По этому поводу не могу не упомянуть, что как раз во время моего пребывания в Бальморале, получено было известие о неожиданной смерти недавно назначенного в Лондон гер­манского посла, барона Маршаль фон Биберштейн. Покойный был слишком крупной личностью и его назначение в Лондон вызвало в свое время слишком много толков, чтобы его кончина не произ­вела в Англии большого впечатления. При этом, однако, следует за­метить, что возлагавшимся в Германии на его миссию надеждам в смысле сближения с Англией и привлечения последней на сторо­ну тройственного союза едва ли суждено было оправдаться. Он пока успел только приступить к ново^ деятельности, но первые ша­ги его по отзывам всех, с кем мне пришлось об этом говорить, были, повидимому, не особенно удачными. Его слишком настойчивые за­верения об отсутствии у Германии враждебных замыслов против Англии и о том, что флот строится Германией не для борьбы с Велико­британией,—вместо того, чтобы вносить успокоение, только раздра­жали англичан. Прожив долго на Востоке, барон Маршаль за корот­кое свое пребывание в Лондоне еще не успел примениться к новым условиям деятельности. Но главная причина его неудачи в Англии заключается в том, что в настоящее время едва ли возможно найти необходимую почву для сближения между обоими соперничающими государствами.

Из отдельных вопросов, составивших предмет ежедневных про­должительных моих совещаний с Греем, первое место принадлежит персидским делам, как входящим в ту политическую область, где интересы России и Англии наиболее непосредственно соприкасаются.

Я обратил внимание статс-секретаря на крайнюю неудовлетво­рительность положения вещей в Персии и на неустойчивость внут­реннего порядка, при чем и то и другое должно быть приписано от­сутствию всякой личной власти без которой страна, стоящая на уровне развития современной Персии, не может обойтись. Я высказал мне­ние, что ближайшей задачей России и Англии является именно со­здание такой власти. Грей в принципе согласился со мной, но по­вторил мне уже неоднократно сделанные им заявления о неприемле­мости для Англии осуществления этой задачи путем восстановления на престоле Мохамеда-Али. Ввиду такого непримиримого отношения великобританского правительства к бывшему шаху, я предложил во всяком случае не настаивать на возвращении в Персию оказав­шегося слабым Наср-уд-Мулька, который, повидимому, сам желал бы уклониться от непосильного ему бремени правления,—а пору­чить регентство другому лицу, например, бывшему министру иностран­ных дел Саад-уд-Довле, в свое время показавшему себя человеком с твердой волей и решительным. Грей сначала было возразил, что названный персидский сановник известен своим лихоимством, но затем он примкнул в выраженной мною мысли о назначении Саад- уд-Довле регентом.

Я указал моему собеседнику, что каковы бы ни были личные ка­чества правителя, он не будет в состоянии ничего сделать, если бу­дет лишен материальных средств, безусловно необходимых для вы­полнения поставленной ему задачи водворения порядка в стране. Серьезная преобразовательная работа требует не мало денег, а потому небольшие частичные авансы являются недостаточными и ну­жно облегчить Персии заключение крупного займа в 5 или 6 мил­лионов фунтов стерлингов.

Не возражая против приведенных мною доводов, Грей высказал­ся за то, чтобы русское и великобританское правительства, не при­нимая на себя каких-либо обязательств по обеспечению займа, ока­зали банкам, которые согласны ссудить Персию деньгами, возмож­ную дипломатическую поддержку. Предвидя, однако, что банки, может быть, не решатся выдать крупные суммы, пока порядок в Персии не будет до известной степени восстановлен, Грей считал бы полезным, чтобы оба правительства дали нужные для образования жандармерии деньги, которые затем были бы им возвращены из последующего займа.

По поводу трансперсидской железной дороги Грей сказал мне, что, хотя в Англии еще довольно широко распространено убеждение в необходимости сохранения за Индией как бы «островного» поло­жения, сам он не верит в возможность оставить вполне неприко­сновенным нынешнюю ее недоступность и признает неизбежность со временем согласиться на смычку индийской железно-дорожной сети с европейской.

Я разъяснил Грею, что русское правительство вполне предо­ставляет великобританскому решить, когда, по его мнению, насту­пит удобный момент для подобного соединения, но считает неотлож­ным достигнуть теперь же соглашения относительно получения Рос- сиею и Англией от персидского правительства концессии на всю транс- персидскую линию, с тем, чтобы каждое из названных государств вое-, пользовалось в пределах своей зоны полученной концессией по собственному усмотрению. Таким образом можно было бы приступить к постройке северного участка от нашей границы до Тегерана неза­висимо от того, когда будет строиться южный участок в английской зоне.

Грей вполне согласился на такую постановку вопроса, и это поз­волило мне войти в более подробное обсуждение его как с бывшим тут же, в Бальморале, лордом Ревельсток, так и впоследствии, в Па­риже, с Пуанкаре и французскими финансистами.

Итоги этих переговоров сводятся к тому, что так называемая «8осНе с1‘ Ё1ис1ез» в скором времени пошлет в Персию делегацию, которая, при поддержке императорской и великобританской мис­сии в Тегеране, должна будет добиться от шахского правительства как разрешения на производство технических изысканий, так и пре­имущественного права на постройку намеченной трансперсидской дороги.

Ввиду желательности вместе с тем поручить делегации изыскать в Персии новые источники доходов для обеспечения будущего зай­ма,—а эта задача могла бы оказаться не под силу для лиц, призван­ных исследовать техническую сторону железнодорожного предпри­ятия,—то, но моему настоянию, решено было отправить двойную делегацию в составе шести лиц: трех специалистов железно-дорож­ного и трех специалистов банкового дела, при чем в каждую из этих двух половин делегации должны войти по одному русскому, по од­ному французу и по одному англичанину.

Французское правительство, с своей стороны, вполне одобрило это предположение и согласилось с моим взглядом, что само хода­тайство о концессии должно исходить от «Societe d`Etudes», а не от миссий, роль которых ограничивается поддержкой означенного ходатайства.

В связи с вопросом о железно-дорожном строительстве в Персии, Грей коснулся положения английской торговли в южной части этой страны и назвал его крайне печальным. Для обеспечения доступа английским товарам на персидские рынки он считает желательным развитие местной жандармерии под руководством шведских офице­ров. Если бы, однако, пришлось убедиться,—как есть уже на то осно­вание,—в непригодности для этой цели шведов, то для Англии не останется иного выхода, как организация местных военных отря­дов под руководством английских офицеров для ограждения от гра­бежей торговых путей, как в британской, так и в нейтральной зо­нах,—на что английскому правительству, в таком случае, может быть, придется испросить наше согласие.

Я ответил, что представляю себе высказаться по этому поводу, когда этот вопрос будет поставлен на очередь в определенной форме. Относительно же нейтральной зоны я сказал, что рано или поздно мы, вероятно, окажемся вынуждены заняться пересмотром нашего взаимного к ней отношения в смысле сведения ее на нет, так как при нынешнем положении доступ в нее, открыт всем и она не защищена от посягательств третьих сторон. Конечно, для всякой такой сделки нам необходимо будет озаботиться получением признания ее Пер- сиею, ибо без него она не имела бы практического значения.

Грей выразил и на это свое принципиальное согласие. При этом он подал мысль о возможности раз навсегда исключить нежелатель­ные нам обоим посягательства Германии на нейтральную зону пу­тем получения от персидского правительства опциона на постройку железно-дорожной линии—Россиею для участка Тегеран-Исфагань и совместно Россиею и Англиею—для участка Исфагаиь-Мохаммера. Само собою разумеется, что получение преимущественного права на постройку этих линий не обязывало бы ни то, ни другое государство непременно осуществить это предприятие, но имело бы в виду лишь устранение Германии из нейтральной зоны, где после подобной сделки не оставалось бы никакой сколько-нибудь заманчивой для немцев кон­цессии.—Я ответил, что если бы получение от Персии такого опциона оказалось возможным,—в чем я не совсем уверен,—то я готов был бы преподать нашему посланнику в Тегеране указания добиваться его всеми имеющимися в его распоряжении) средствами.

Из менее важных вопросов, касающихся Персии, нами была затронута дорожная концессия Линча, при чем Грей, но моему на­стоянию, согласился телеграфировать великобританскому пред­ставителю в Тегеране не поддерживать ходатайства Линча устано­вить на дороге Тегерг.н-Мохаммера автомобильное движение.

В связи с персидскими делами я говорил и об Афганистане не только с Греем, но и со статс-секретарем но делам Индии, лордом Кру, в замке которого я счел полезным остановиться несколько ча­сов по дороге из Бальмораля в Лондон с целью объясниться с ним по вопросам, касающимся Средней Азии. Я обратил внимание обоих, министров на неблагоприятное положение, создавшееся на нашей границе с Афганистаном, благодаря отказу эмира допустить выго­воренные англо-русским соглашением 1907 г. непосредственные сно­шения между русскими и афганскими пограничными властями. Я указал на вытекающие отсюда неудобства для местного населения, состоящего в русском подданстве, а также на вред для сельского хозяйства вследствие невозможности при таких условиях сколько- нибудь успешно поставить вопрос орошения, имеющий в этих мест­ностях первостепенное значение, а также борьбы с бичом наших средне-азиатских владений, саранчею; наконец, я отметил опасность, одинаково серьезную для Англии, как и для России, и вытекающую из того, что почти недоступный Афганистан является одним из оча­гов панисламической пропаганды.

Английские министры оба отвечали мне, что они вполне сознают справедливость наших жалоб, и обещали приложить старания, чтобы путем сношений с эмиром достигнуть улучшения положения, но при этом они не скрыли от меня, что, несмотря на выплачиваемые ему ежегодно деньги, эмир Абибула плохо слушается голоса Англии, ко­торой приходится мириться с этим, чтобы только не обострять поло­жения, ввиду невозможности принятия ею против Афганистана принудительных мер.

Я указал Грею на значение состоявшегося между пароходной ком­панией Линча и обществом Багдадской железной дороги соглашения, которое, несомненно, будет способствовать ускорению постройки на­званной дороги. Сэр Эдвард Грей признался мне, что он с досадой осведомился об этом соглашении, вполне понимая его вредность с точки зрения английских интересов, но, по его словам, великобританское правительство, к сожалению, лишено возможности помешать осуще­ствлению придуманной г. Гвинером комбинации.

Относительно Тибета Грей дал мне заверение, что Англия не имеет никаких видов на эту страну и не стремится к изменению существую­щих между нами договоров касательно ее. По сославшись на сообщен­ную нам в свое время ноту, с которой он обратился минувшим летом к Китаю, Грей подтвердил мне, что Англия не считает возможным до­пустить проникновения в Тибет значительных китайских вооруженных сил, а потому, если бы Китай попытался, несмотря на сделанные ему предостережения, все же послать свои войска в Тибет, Англии пришлось бы отправить военную экспедицию в долину Чумби, чтобы помешать этому. Лондонский кабинет не примет, однако, подобного решения, предварительно не предупредив нас об нем.

По этому поводу Грей упомянул о нашей деятельности в Монго­лии и постарался провести параллель между нею и положением Ан­глии в Тибете. Я отказался признать сходство между этими двумя вопросами, указав на то, что относительно Тибета Англия связана по отношению к нам известными соглашениями, тогда как мы не имеем никаких подобных обязательств по отношению к Англии касательно Монголии, где к тому же у англичан нет ни политических, ни даже эко­номических интересов.

Сэр Эдвард Грей, повидимому, проникся этими доводами и не возражал против них. Я же, с своей стороны, счел полезным, для под­держания установившихся между нами и Англией дружественных отношений, доверительно ознакомить его в самых общих чертах и лишь для личного осведомления о характере возложенного на д. с. с. Ко- ростовца поручения.

Грей, а также сэр Артур Никольсон, которого я видел при проезде через Лондон, оба повторили мне уже сказанное ими нашему пове­ренному в делах, а именно, что заключение Китаем займа у Ллойд- Банка крайне неодобрительно встречено великобританским прави­тельством, которое не преминуло открыто заявить как в Пекине, так и в самой Англии о своем отрицательном отношении к этой сделке. Боль­шего правительство, к сожалению, сделать не могло, не располагая, как французское правительство, какими-либо средствами воздей­ствия на английских финансистов.

Вместе с тем сэр Эдвард Грей высказал мнение, что ввиду опас­ности заключения Китаем займов помимо шестерного консорциума, если последний будет настаивать на поставленных им условиях кон­троля,—желательно некоторое смягчение этих условий, которые, по его убеждению, являются чересчур стеснительными.

Из тех объяснений, которые я впоследствии имел по тому же пред­мету в Париже с Пуанкаре и с представителями французских банков, я мог убедиться, что французы, наоборот, дорожа сохранением ше­стерного консорциума, вместе с тем настаивают на установлении стро­гого^ контроля и не склонны отступить от поставленных в этом отно­шении Китаю условий.

Положение дел на Балканском полуострове, бывшее уже с неко­торых пор весьма неудовлетворительным, еще более обострилось во время моего пребывания за границей и, сообразно с этим, связанные с ним вопросы выступили на первый план и заняли главное место в моих переговорах с государственными людьми как в Англии, так за­тем во Франции и в Германии.

Всем было ясно, что события на Балканах—если только им дать возмоншость свободно разростись,—грозят таким оборотом, который неминуемо вовлечет и великие державы в крайне опасные осложнения. Одинаково ясно было и то, что предотвратить надвигающуюся опас­ность можно только под условием дружного и быстрого воздействия со стороны всех великих держав.

В этом отношении мой приезд в главные европейские столицы в столь серьезную минуту оказался весьма своевременным, ибо лич­ный обмен мнений с руководителями внешней политики Англии, Фран­ции и Германии облегчил и ускорил переговоры, направленные к объединению всех держав и согласованию их действий.

В бытность мою еще в Бальморале последовало известное вашему императорскому величеству первое предложение г-на Пуанкаре, заключавшее в себе четыре пункта, к принятию которых по мысли автора проекта, Россия, Франция и Англия должны были привлечь Австрию и Германию. Третий из означенных пунктов, упоминавший о- возможности понудительных действий против Турции, не встретил сочувствия С.-Джемского кабинета, опасавшегося даже намека на подобную возможность.

Тем временем нашему послу в Париже удалось, по моему пору­чению, разъяснить г. Пуанкаре, что ключ положения в Вене, так как если Австрия на примкнет к остальным державам с целью мирного улажения смуты, а предпримет какие-либо единоличные действия, то все выступления других держав будут обречены на неуспех, и мы сами можем быть вынуждены отступить от политики невмешательства, ко­торой мы искренне желали бы придерживаться. Ввиду этого француз­ское правительство выступило с новым предложением, чтобы державы поручили России и Австрии, как наиболее заинтересованным в спо­койствии на Балканах, сделать от их имени в балканских столицах заявления, долженствовавшие остановить открытие военных действий. Это предложение, как известно, было принято всеми с той лишь по­правкою, внесенной по желанию Англии, что в Константинополе со­ответствующее заявление должно быть сделано представителями всех пяти великих деря*ав совместно.

С своей стороны, еще до получения ответа из Вены, я воспользо­вался свиданием с австрийским послом при моем обратном проезде через Лондон, чтобы просить его обратить внимание своего прави­тельства на значение, которое мы придаем сотрудничеству Австрии с другими державами в настоящую тревожную минуту. При этом я дал понять графу Менсдорфу, что невмешательство России в балканскую смуту обусловлено таким же отношением к последней со стороны Ав­стро-Венгрии.

Что же касается предложения Пуанкаре о совместных выступле­ниях России и Австрии от имени остальных держав, то я счел возмож­ным отнестись к нему сочувственно, так как, связывая до известной степени свободу действий Австрии, оно вместе с тем дает повод к более оживленному обмену мнений между нами и венским кабинетом, без того, чтобы почин к этому исходил от нас.

За трехдневное мое пребывание в Париже балканские дела про­должали служить главной заботой европейских кабинетов и заняли большую часть моих переговоров с Пуанкаре.

После совещания со мною, французский министр иностранных дел выработал формулу заявления в балканских столицах и приложил старания, чтобы возможно скорее получить на нее согласие всех держав.

Принимая в Лондоне, Париже и Берлине представителей Порты и балканских государств, я неустанно давал им настойчивые советы благоразумия. В Париже Пуанкаре и я раз даже совместно приняли болгарского, сербского и греческого посланников, чтобы придать нашим увещаниям больше силы.

Оттоманскому послу в Лондоне, Тевфику паше, я указывал на желательность для Порты скорее заключить мир с Италией, ввиду имеющейся надежды, что это несколько охладит пыл остальных про­тивников Турции и может предотвратить открытие ими военных дей­ствий. Действительно, влияние итальянско-турецкой войны в смысле поощрения балканских народов к разрешению наболевших споров вооруженною силою стало теперь для всех несомненным, и мне при­шлось выслушивать сожаления, что державы в свое время недоста­точно внимательно отнеслись к приглашению России общими уси­лиями положить конец войне из-за Триполитании, прежде чем разго­рится пожар на Балканах.

Вызванные изложенными обстоятельствами последовательные пе­реговоры мои в Англии, Париже и Берлине позволили мне составить себе, на основании личных впечатлений, довольно яркое представле­ние о различном отношении трех великих держав к балканским во­просам.

Все действия Англии ныне подчинены одной главной заботе: не навлекать на себя недовольства мусульманского мира, ввиду необхо­димости для обеспечения своего владычества в Индии, опираться там на магометанскую часть населения. Отсюда ее кажущееся равнодушие к судьбе подвластных Турции христиан, противоречащее прежнему ее отношению к последним; отсюда ее нерешительная политика в Персии и в Средней Азии.

Помимо сего, Англией руководит желание ничем не ослаблять нынешнего оттоманского правительства, в котором видную роль играет ее сторонник Киамиль паша, из опасения, как бы не вернулись к власти младотурки с Феридом пашею, считающимся приверженцем Германии.

Эти соображения объясняют, почему, при всем желании содей­ствовать вместе с другими державами успокоению на Балканах, Ан­глия тем не менее часто тормозила общее дело, колеблясь согласиться на ту или иную меру из опасения перед впечатлением, которое таковая произведет в Константинополе.

Принимая во внимание вышесказанное, можно с уверенностью сказать, что нельзя было бы рассчитывать на содействие Англии, если бы дальнейшее обострение событий потребовало какого-нибудь энергичного давления на Турцию.

Во Франции осложнения на Балканах вызывают двоякого рода опасения, которыми и определяется отношение нашей союзницы к на­стоящим событиям.

Во-первых, ей внушает беспокойство мысль, что балканские со­бытия могут так или иначе вызвать вмешательство наиболее заинте­ресованных в них держав, то-есть России и Австрии, а это в свою оче­редь может втянуть в войну и Францию. Именно такое опасение побу­дило г. Пуанкаре доверительно и вполне дружески напомнить нам минувшим летом, что поводом к осуществлению обязательств по отно­шению к нам Франции может, по букве союзного договора, служить только нападение на нас Германии.

Во-вторых, поместив в разные предприятия на Балканском полу­острове значительные капиталы, французы не могут смотреть равно­душно на разгорающуюся там смуту, от которой они терпят материаль­ные убытки.

Вот почему французское правительство с таким напряжением стремится к мирному разрешению возникших столкновений и взяло на себя почин целого ряда предложений, направленных к этой цели.

Что касается Германии, то, как мне удалось выяснить в Берлине, сама по себе война между балканскими государствами мало ее вол­нует, но она, по примеру Франции, боится быть втянутой в европей­скую войну в силу своих союзнических обязательств, а потому готова сделать все возможное для локализации балканской войны, если по­следнюю нельзя уже предотвратить. С этой точки зрения, предложе­ние Пуанкаре поручить России и Австрии быть глашатаями воли Европы в Софии, Белграде, Цетинье и Афинах встречено весьма сочув­ственно в Берлине, тем более, что там, повидимому, теперь сомне­ваются в склонности венского кабинета прислушиваться к советам северной союзницы, а потому предпочитают не подвергать испытанию своего влияния в Вене из опасения не найти там прежнего покорного отклика.

Такое положение вещей, мне кажется, до известной степени объ­ясняется тем, что Австрия не прочь подчеркивать свою независимость от Германии, пользуясь необходимостью для последней цепко дер­жаться своего союза с нею из страха остаться совершенно изолирован­ной среди других великих держав.

Во всяком случае, в Берлине мне неоднократно повторяли, что там заранее готовы одобрить все меры, по которым последовало бы соглашение между Россией и Австрией.

Те же оттенки, которые существуют в отношении трех указанных держав к общему положению на Балканах, заметны и во взглядах их на отдельные вопросы, связанные с Ближним Востоком.

Так, прежде всего относительно Крита, в то время как Англия, заботясь, главным образом, о защите верховных прав султана, предла­гает занять остров сильным (шеститысячным) отрядом войск держав- покровительнин,—Франция, как и мы, не желала бы прибегать к столь крутым мерам и предпочла бы изыскать способ вновь водворить на Крите верховного комиссара.

В вопросе о будущей судьбе занятых Италией островов Эгейского моря Англия и Франция сходятся в том, что обе не допускают возмож­ности сохранения этих островов в руках Италии, так как подобный исход грозил бы нарушением политического равновесия в восточной части Средиземного моря. Ыо при этом Франция готова обсудить спо­собы решения этого вопроса в смысле дарования упомянутым островам особого управления наподобие установленного для Самоса; Англия же, хотя и сознает невозможность предоставления христианского населения островов на произвол турок, однако, желая щадить само­любие последних, не торопится приступить к рассмотрению этого вопроса.

Несмотря на краткость моего пребывания в Париже, во время которого к тому же главное внимание было обращено на Ближний Восток,—мне все-таки удалось выяснить путем переговоров как с го­сударственными людьми, так и с финансовыми деятелями несколько довольно существенных для нас подробностей по разным вопросам, из коих некоторые, затронутые мною и в Англии, уже отмечены в на­стоящем всеподданнейшем докладе.

Из дел, ближе касающихся нас и Франции, предметом означенных переговоров послужили прежде всего анатолийские железные до­роги, в продолжение и развитие того, что было сказано по этому поводу минувшим летом. Удостоверившись из слов одного из главных предпри­нимателей, графа Витали, что ветка от магистрали к северу до Трапезунда, по всей вероятности, будет осуществлена еще весьма не скоро, ввиду технических трудностей ее сооружения и сомнительной ее до­ходности,—я счел возможным обещать Пуанкаре взять на себя за­щиту в совете министров предложения примирить разногласия между нами и французами в том смысле, чтобы конечным пунктом предпола­гающейся дороги был намечен Пекеридж, как на то намекал со своей стороны и бывший министр иностранных дел Ассим-бей.

Относительно багдадской железной дороги я узнал, что директор Веи18сЬе Вапк, г. Гвинер предлагал французским банкам вернуть ему остающиеся по сие время в их портфелях паи третьего выпуска, с тем, чтобы эти банки обязались реализировать целиком четвертый и пя­тый выпуски, но французское правительство оказало воздействие на банки и заставило их отказаться от этого предложения, клонившегося к тому, чтобы со временем добиться котировки багдадских акций на парижской бирже.

На письме нашего посла в Мадриде, в котором барон Будберг передает содержание своего разговора с королем Альфонсом XIII, высказавшим пожелание, чтобы Испания примкнула в державам трой­ственного согласия, вашему императорскому величеству благоугодно было начертать: «К этому следует отнестись серьезно». Во исполнение сих высочайших указаний я воспользовался свиданием с г. Пуан­каре, чтобы доверительно поставить его в известность об упомянутом шаге короля и осведомиться о взглядах французского правительства на этот предмет.

Пуанкаре сказал мне, что поднятый ныне испанским королем вопрос не новый, и что впервые о нем зашла речь еще в 1909 году, после чего король вновь вернулся к нему в последний свой приезд в Париж. Эти поступы принимались с французской стороны к сведению, но до сих пор не вызвали определенного ответа. Теперь, после сосредото­чения своих морских сил в Средиземном море, Франция должна поду­мать об обеспечении себе тыла и свободы сообщений со своим атланти­ческим побережьем, а потому мысль о заключении союза с Испанией вполне отвечает французским интересам, тем более, что при таком усло­вии, в случае войны с Германией, не представлялось бы необходимым оставлять лишние войска для охраны Пиренейской границы. Тем не менее парижский кабинет считает предпочтительным пока еще отло­жить сношения по означенному вопросу до завершения нынешних пе­реговоров с Испанией относительно Марокко.

С своей стороны, я заметил Пуанкаре, что, вполне сочувствуя согла­шению Франции с Испанией и через это сближению последней с дер­жавами тройственного согласия, я вместе с тем нахожу совершенно достаточным, если формально Испания свяжет себя союзом с одной только Францией во избежание возбуждения подозрительности Гер­мании и постоянного ее страха перед коалициями, будто бы направ­ленными против нее.

Заканчивая свой всеподданнейший отчет о моем пребывании во Франции, я должен упомянуть о радушном приеме, оказанном мне в Рамбулье президентом республики, г. Фальер, который просил меня засвидетельствовать перед вашим императорским величеством его чувства глубочайшего уважения и искренней преданности.

В Берлине, где я остановился на один день, мои свидания с им­перским канцлером и со статс-секретарем по иностранным делам были почти всецело посвящены обсуждению балканского кризиса, при чем взгляды германского правительства на этот вопрос уже из­ложены мною выше. В дополнение к сказанному о почерпнутых мною в Берлине впечатлениях приемлю в долг всеподданнейше доложить, что г. фон Бетман-Гольвег и г. фон Кидерлен-Вехтер оба с сожалением упомянули мне о впечатлении, произведенном в Германии недавним посещением его императорским высочеством великим князем Ни­колаем Николаевичем пограничных французских крепостей, а также предпринятой на предыдущей неделе частичной мобилизацией в вар­шавском военном округе.

Разъяснив им вполне мирный характер последней, я в свою оче­редь указал на неблагоприятное впечатление, которое произвело в России создание нового немецкого корпуса в Аленштейне близ нашей границы.

Взаимные сетования эти были, впрочем, облечены в вполне дру­жественную форму, и я считаю себя в праве высказать убеждение, что, несмотря на постоянно повторяющиеся подобные случаи обоюдного неудовольствия, наши отношения с Германией продолжают сохранять по существу тот оттенок искреннего расположения, который вашему императорскому величеству благоугодно было закрепить личным сви­данием с императором Вильгельмом в июле сего года.

Сазонов.

Всеподданнейший доклад министра финансов С. Ю. Витте Николаю II

1899 г., не позднее февраля.
 
Всеподданнейший доклад министра финансов С. Ю. Витте Николаю II о необходимости установить и затем непреложно придерживаться определенной программы торгово-промышленной политики империи.

Весьма секретно

   Мероприятия, предпринимаемые правительством в целях воздействия на развитие отечественной промышленности и торговли, имеют в настоящее время для России гораздо более глубокое и широкое значение, нежели когда-либо ранее. В самом деле, весь экономический строй империи в течение второй половины настоящего столетия преобразовался главным образом в том направлении, что рынок с его ценами сосредоточил в себе общие интересы совокупности отдельных частных предприятий, составляющих наше народное хозяйство. Покупка и продажа различных товаров и наем труда проникли ныне в гораздо более глубокие слои нашего народного быта, нежели это было в ту пору крепостного хозяйства, когда помещик со своей деревней составлял замкнутый экономический мирок, живший самостоятельной, почти не зависимой от рынка жизнью. Разделение труда, специализация промыслов, оживление обмена продуктов в среде населения, распределявшегося между городами, селами, фабриками и горными промыслами, осложнение самих потребностей населения, - все эти процессы, ускоренно развившиеся в нашем отечестве под влиянием отмены крепостного права, постройки сети железных дорог, развития кредита и необычайного роста заграничных торговых сношений, привели к тому, что ныне общая, единая экономическая жизнь овладела всеми органами и отправлениями нашего народного хозяйства и все его отдельные частицы стали гораздо более чувствительны и восприимчивы к явлениям общей экономической жизни всего государства. Изменения в условиях того или иного фабричного промысла, той или иной отрасли торговли, кредита, путей сообщения по сложной, до крайности перепутанной сети современных народнохозяйственных отношений, часто скрытыми путями, передаются и влияют на судьбы значительного большинства экономических единиц.
   Благодаря такому преобразованию основных экономических интересов страны каждое более или менее крупное мероприятие правительства влияет на жизнь всего народнохозяйственного организма. Покровительство, оказанное отдельной отрасли промышленности, новая железная дорога, изыскание новой почвы для применения народного труда - все подобные хотя [бы] и частичные или местные меры затрагивают, тем не менее, весь строй сложившихся отношений, колеблют установившееся равновесие. Каждая правительственная мера в области торгово-промышленной политики воспринимается ныне почти всем экономическим организмом, и она влияет на ход его дальнейшего развития.
   Ввиду этого министр финансов не может не считать, что страна, которая так или иначе воспитывается торгово-промышленной политикой своего правительства, нуждается прежде всего в том, чтобы эта политика проводилась по определенному плану, с строгой последовательностью и систематичностью; иначе те потрясения, которые испытает народнохозяйственный организм от изменения в направлении политики, по своим пагубным, болезненным последствиям никогда не могут быть уравновешены благоприятным значением отдельной меры, идущей в разрез с общим направлением. Многие, даже самые благодетельные мероприятия правительства в области экономической политики в первые годы своего осуществления являются для населения жертвой, трудным делом, и требуются годы, иногда десятилетия для того, чтобы эти жертвы успели принести полезные плоды. Но государственная мудрость повелевает терпеливо пережить эти трудные периоды, ибо опыт всех народов показал, что жертвы страны, понесенные на последовательное и настойчивое проведение стройной и правильной торгово-промышленной системы, всегда возмещаются сторицей. Изменение же в направлении политики ранее, чем успеют дозреть плоды народных жертв, всегда приводит к полной потере всего того капитала, коим владеет страна в виде этих еще не вполне законченных, но уже подготовленных результатов прежней системы, и, кроме того, к необходимости новых жертв на восприятие новых мер. Неустойчивая торгово-промышленная политика государства подобна тому хозяйству, которое вечно принимается за изготовление новых продуктов, отказываясь от окончания ранее начатых; как бы ни была совершенна техника в таком хозяйстве, оно всегда кончит разорением.
   Проникнутый именно этим убеждением, что, следуя той или иной торгово-промышленной системе, правительство в конце концов распоряжается имущественными интересами целого народа и что возместить за его потери оно может только выждав положительных результатов своей системы, а это дается не годами, а иногда десятками лет, я, вступая в управление Министерством финансов в 1892 г., считал своей обязанностью прежде всего выяснить себе основания торгово-промышленной политики моих предшественников и приложить все силы к тому, чтобы продолжить или закончить то, что было ими начато или, в свою очередь, унаследовано ими от их предшественников. Необходимость такой преемственности и последовательности казалась мне настолько первостепенной, что я пред нею преклонил свои личные взгляды. Мне, конечно, было известно, что существуют довольно веские возражения против системы протекционизма, против высокого таможенного тарифа, но я полагал, что даже сторонники свободной торговли должны признать, что было бы крайне вредно, с государственной точки зрения, отказаться от покровительственной системы ранее, чем успеет развиться и окрепнуть в России та промышленность, ради создания которой целое-поколение оплачивало высокий тариф. Я полагал, что абсолютно совершенной торгово-промышленной системы не существует, что каждая имеет и положительные и отрицательные стороны, но что при выборе той из них, которая должна быть осуществлена на практике, на весах всегда будет лишняя гиря в пользу системы уже действующей в стране, ради которой народ уже понес известные жертвы и к которой уже приспособилось народное хозяйство. Но для меня было вместе с тем ясно, что торгово-промышленная политика, какого бы направления она ни была, непосредственно соприкасаясь с имущественными интересами населения, всегда будет иметь и своих защитников и заинтересованных противников. К голосу последних я считал своим долгом внимательно прислушиваться, имея в виду необходимость по возможности смягчать значение принимаемых мер для тех интересов, коим они неизбежно временно причиняют ущерб. Тем не менее, это не колебало меня в основном убеждении, что должно завершить последовательно то, что было робко начато в царствование императора Александра II и с такой твердостью проведено в царствование императора Александра III и в. и. в. Государственно-экономические мероприятия проводятся в жизнь десятилетиями, и из всех торгово-промышленных систем самая вредная - неустойчивая, колеблющаяся.
   Такое убеждение находит в себе особое подкрепление в фактах нашей прошлой промышленной жизни, когда отсутствие строго выдержанного плана, переходы от политики покровительства к почти свободной торговле, не позволяли нашей промышленности спокойно развиваться. Сегодня разрушалось то, что вчера создавалось, и только император Александр III высказал свою твердую волю, чтобы в России был создан такой таможенный тариф, который оказывал бы положительное покровительство нашей промышленности. Этому мудрому повелению и отвечал таможенный тариф 1891 г., выработанный, когда я занимал место лишь одного из директоров департамента Министерства финансов, и составляющий исходное основание нашей промышленной системы.
   Ныне, когда нападки на действующую торгово-промышленную политику продолжаются и даже обостряются, я почитаю своим всеподданнейшим долгом еще раз пересмотреть ее главные основания и повергнуть их на благоусмотрение в. и. в. Для того, чтобы я мог быть верным исполнителем воли в. и. в., мне необходимо иметь указания не по отдельным мероприятиям, а по общей торгово-промышленной политике, ибо, какие бы взгляды ни были положены в ее основание, страна прежде всего нуждается в твердой и строгой системе.
   В настоящее время в России действует протекционная система, главные основания коей заложены тарифом 1891 г.
   Какие задачи преследует протекционная система?
   Россия и по настоящее время остается еще страной существенно земледельческой. За все свои обязательства перед иностранцами она расплачивается вывозом сырья, главным образом сельскохозяйственных произведений, преимущественно хлеба. Потребности свои в фабричных изделиях, горных продуктах она в значительной степени покрывает привозом из-за границы. Экономические отношения России к Западной Европе вполне сходны с отношениями колониальных стран к своим метрополиям: последние смотрят на свои колонии, как на выгодный рынок, куда они могут свободно сбывать произведения своего труда, своей промышленности и откуда могут властной рукой вычерпывать необходимое для них сырье. На этом зиждут свое экономическое могущество государства Западной Европы, и охрана и завоевание новых колоний служит его главным пособием. Россия являлась и поныне, в некоторой степени, является такой гостеприимной колонией для всех промышленно развитых государств, щедро снабжая их дешевыми произведениями своей земли и дорого расплачиваясь за произведения труда. Но есть одно коренное отличие от положения колоний: Россия - политически независимая могущественная держава; она имеет право и силу не хотеть быть вечной данницей экономически более развитых государств; она должна знать цену своего сырья и естественных богатств, скрытых в недрах ее обильной земли, она чует великую, еще не вполне развернувшуюся, трудовую силу своего народа, она имеет твердую и гордую власть, которая ревниво охраняет не только политическую, но и экономическую самостоятельность империи, она сама хочет быть метрополией, - и на почве освободившегося от крепостных уз народного труда у нас стала вырастать своя собственная национальная промышленность, обещающая стать надежным противовесом иностранному промышленному владычеству.
   Создание своей собственной промышленности - это и есть та коренная, не только экономическая, но и политическая задача, которая составляет краеугольное основание нашей протекционной системы. Выгоды от ее успешного выполнения так неисчислимы, что я здесь лишь отмечу главнейшие из них.
   Народный труд, который в настоящее время напряженно применяется лишь в короткий период земледельческих работ, найдет для себя способы более полного использования и, следовательно, станет более производительным, вследствие чего повысится заработок всего рабочего населения, а это, в свою очередь, будет содействовать подъему и физических и духовных сил народа. Корни благосостояния вашей империи исходят из недр народного труда, и усиление его производительности, изыскание новой почвы для его применения всегда будут служить самым надежным путем для обогащения всей нации.
   Потребности населения не только в сырье, но и в прочих предметах будут удовлетворяться в значительной степени продуктами своего собственного производства, следовательно, сократятся те приплаты иностранцам, которые в настоящее время поглощают значительную часть национального дохода. Ввоз иностранных товаров будет тогда обусловливаться не нашей промышленной немощью, а естественным международным разделением труда, при котором промышленно развитая страна покупает за границей только то, что ей невыгодно у себя производить, каковые покупки не истощают ее, а, напротив, обогащают. Народные сбережения, накопление новых капиталов благодаря этому значительно облегчатся в стране, а это в свою очередь, поможет дальнейшему росту производительности народного хозяйства.
   В стране разовьется свой собственный внутренний обмен между произведениями земли и произведениями труда; расширится и окрепнет по покупной способности внутренний хлебный рынок, который будет тогда в состоянии дороже оплачивать сельскохозяйственные произведения, благодаря чему повысятся и экспортные цены. Доходность земли вследствие этого не может не возрасти. А это даст возможность хозяевам, и крупным и мелким, улучшить технику обработки земли и бережливее относиться к ее естественной производительности. Повышение же сельскохозяйственной культуры не может не ослабить той резкой колеблемости урожаев, коќторая ныне так чувствительно потрясает все народное благосостояние.
   Постепенный рост обрабатывающей промышленности в стране, всегда сопровождающийся удешевлением ее продуктов, даст возможность и торговле пользоваться для экспорта не преимущественно сырьем, как теперь, а и промышленными изделиями, и наши нынешние потери в европейской торговле могут замениться выигрышами в азиатской.
   Народное благосостояние и государственные финансы, найдя себе, сверх земледелия, твердую опору в промышленности, приобретут значительно большую устойчивость и силу.
   Так велики те конечные задачи, к которым стремится протекционная система, применяемая в России настойчиво начиная с царствования императора Александра III. Но великие задачи требуют и великих жертв.
   Новая промышленность не может вырасти в короткий срок. Поэтому и покровительственные пошлины должны продолжаться десятки лет для того, чтобы успеть привести к положительному результату. Между тем, в течение всего этого подготовительного периода население нуждается в произведениях обрабатывающей промышленности, и так как последняя внутри империи еще не доросла до способности вполне удовлетворять внутреннему спросу, то ему приходится покупать иностранные изделия по ценам, повышенным вследствие пошлин, и почти столько же приплачивать и за изделия внутреннего производства. Так, например, за пуд чугуна англичанин платит 26 коп., американец - 32 коп., а русский - до 90 коп.
   Из всех нападок, которые делаются на экономическую политику России, министр финансов наиболее чувствительно относится именно к указанию, что благодаря пошлине русский житель платит за многое, что он покупает, значительно дороже, чем иностранный. Вследствие этого повышаются в стране издержки производства в той мере, в какой они обусловливаются стоимостью производственного инвентаря, возрастает стоимость жизни и богатого и бедного человека, напрягается до крайности платежная способность населения, во многих случаях прямо сокращается потребление. Не может не видеть министр финансов, что эти приплаты из-за пошлин особо тяжелым бременем падают на оскудевшие бюджеты землевладельцев и крестьян-земледельцев, особенно в годы мало урожайные. Эти приплаты суть тяжелые жертвы, которые платит весь народ, и не от избытка, а от нужды. Поэтому нельзя не поставить вопроса, нет ли каких-либо способов устранить или ослабить эти жертвы, которые, разумеется, отзываются болезненно на народном хозяйстве.
   Прежде всего надлежит отметить, что благодаря последовательно проведенной системе уже начали назревать в стране ее плоды. Обрабатывающая промышленность насчитывает уже ныне более 30 000 фабрик и заводов с годовой производительностью, превышающей 2 млрд. руб. Это столь крупная величина сама по себе, с ее благополучием связана уже такая густая и обширная сеть народных интересов, что поколебать ее переходом к свободной торговле - значило бы вырвать один из надежнейших устоев народного благосостояния; такое потрясение пагубно отразилось бы и на общем его уровне. По некоторым отраслям эта промышленность растет очень быстро. Так, выплавка чугуна, не превышавшая 10 млн. пуд. в начале столетия, поднявшаяся до 36 млн. пуд. в предшествующее десятилетие, возросла к 1897 г. до 114 млн. [пуд.], т. е. за 10 лет повысилась втрое, и не догнала потребления только потому, что последнее с 1893 г. по настоящее время само возросло от 102 млн. пуд. до 166 млн. пуд. В 1898 г. выплавлено чугуна уже 134 млн. пуд. Еще характернее развитие хлопчатобумажной промышленности, дающей продукт широкого народного потребления. Эта промышленность, перерабатывавшая прежде исключительно иностранное сырье, в настоящее время благодаря той же таможенно-тарифной политике находит до 30% потребного хлопка внутри империи. Ее годичная производительность возросла с 1885 г. по 1896 г. с 259 млн. руб. до 531 млн. руб., т. е. более чем вдвое. Ввоз пряжи из-за границы понизился с 269 тыс. пуд. до 127 тыс. пуд., а ввоз хлопчатобумажных тканей не превышает ныне по ценности 5 млн. руб. и зато сопровождается заметно растущим вывозом тканей из России в Персию, Бухару, Среднюю Азию, Китай и др. Этот вывоз, в прошлое десятилетие равнявшийся 3 1/2 млн. руб., ныне достигает 12 млн. руб.
   Таким образом, не даром понесены населением жертвы; промышленность за это время возросла очень значительно сравнительно с тем положением, в каком ее застал тариф 1891 г. Народный труд нашел себе новое применение. Внутренний обмен развился. Но однако же остается еще сделать многое, прежде чем можно будет признать здание достроенным. Внутренне производство растет, но потребности населения развиваются еще быстрее, вследствие чего пока они не могут быть удовлетворены иначе, как при очень значительном содействии ввоза иностранных товаров, который поэтому растет, несмотря на развитие внутреннего производства; так, за годы 1886-1890 в среднем привозилось иностранных товаров на 410 млн. руб., за годы 1891-1895 - на 460 млн. руб., 1896 г. - на 585 млн. руб., к 1897 г. - на 560 млн. руб. Мы выплачиваем иностранцам за их товары почти столько же, сколько берет в год государство с народа в виде косвенных налогов. И если говорить о тяжести государственного бюджета для значительной части коренного населения империи, то эта дополнительная дань, уплачиваемая иностранцам, представляется уже прямо едва посильным бременем, особенно для земледельческого населения. При этом нельзя не обратить внимания на то, что привозятся к нам из-за границы и те товары, производство коих развивается внутри страны. Так, если горная промышленность и значительно выросла после тарифа 1891 г., то все же количественно ее размеры еще слишком недостаточны, и в 1897 г. мы ввезли металлов не в деле и в изделиях на 152 млн. руб., а, между тем, по естественным условиям нашего хозяйства все это могло бы быть и добыто и обработано внутри страны. Точно также и прочих промышленных изделий, шерстяных, хлопчатобумажных, кожаных, гончарных, столярных и т.п., мы привезли из-за границы на 62 млн. руб. только потому, что наша внутренняя промышленность еще не догнала быстро растущего отечественного спроса. Среди сырых и полуобработанных материалов, которые мы привозим на 250 млн. руб., можно найти много таких, как шерсть, хлопок, сало, кожи, каменный уголь и т.п., производство коих внутри страны могло бы быть значительно расширено. Столь значительный привоз из-за границы многих товаров, которые могли бы быть производимы и в некоторой части уже и производятся внутри страны, служит верным указателем, что наше внутреннее производство, несмотря на большие успехи за последние годы, еще далеко не достигло размеров, при коих оно могло бы удовлетворить потребностям населения. А при таком положении оно не только не в состоянии освободить население от приплаты за иностранные товары, но и свои продукты продает по высоким монопольным ценам. Это один из самых неоспоримых экономических законов, что только та промышленность работает дешево, которая изготовляет свои продукты в изобилии, причем предложение товаров или равняется спросу или даже превышает его, находя помещение для избытков на иностранных рынках. Если же положение производства таково, каким мы видим его в России, т.е. что часть товаров производится внутри страны, а недостающая подвозится из-за границы, то потребителю, т.е. всему населению, приходится дорого платить и за иностранные, и за промышленные товары.
   Очевидно, наша внутренняя промышленность, как ни широко она развилась, все же еще количественно очень мала; она не достигла таких размеров, чтобы в ней могла развиться животворящая сила предприимчивости, знания, подвижности капитала, то брожение здорового соперничества, при которых она может она может дешево работать и отплатить своей стране за прежние жертвы дешевизной и обилием своих изделий, а также и равносильным с земледелием участием в товарном балансе и в государственных податных тяготах. А этого необходимо достигнуть, и в возможно скорейшем времени, ибо экономические обстоятельства за последние годы сложились так, что бремя длящегося покровительства делается крайне тяжелым для населения; последнему становится уже слишком трудно содержать и себя и свою почти монопольную промышленность. Таким образом, задача современной торгово-промышленной политики остается все еще очень трудной. Нужно не только создавать промышленность, нужно и заставлять ее дешево работать, нужно в возникшей промышленной среде развить более деятельную и стремительную жизнь, - словом, поднять ее количественно и качественно на такой высокий уровень, дать ей такую могучую силу, чтобы она была не только питающейся, но и питающим органом народного хозяйства.
   Что же требуется для этого? Капиталы, знания и предприимчивость. Только эти три силы могут ускорить процесс вполне независимой национальной промышленности. Но к несчастью, именно не все они поддаются искусственному насаждению. Силы эти не только взаимно связаны между собой, но их собственное развитие само зависит от роста промышленности.
   В самом деле, накопление капитала возможно только в той мере, в какой производительность хозяйства дает избытки над потреблением. В России, где огромное большинство населения все еще занимается земледелием, это превышение дохода над расходом служит слишком скудным источником накопления новых капиталов. Действительно, те сбережения, которые поддаются учету, т.е. попадающие в банки и сберегательные кассы, составляют около 200 млн. руб. в год, и значительная часть их (около 130 млн. руб.) идет на покупку закладных листов земельных банков, т.е. поглощаются потребностями того же сельского хозяйства и городского. Более крупные капиталы, например, на постройку железных дорог, составлялись у нас всегда при содействии государства. Только одни промышленные районы вашей империи проявляют действительную способность создавать новые капиталы, которые и находят у нас хозяйственное помещение; эти капиталы и являются главным двигателем нашего промышленного прогресса, но так как удельный вес этой промышленности в нашем огромной народном хозяйстве сам по себе невелик, то и этой сберегательной силы оказывается недостаточно для ускорения процесса образования самостоятельной отечественной индустрии.
   А нет капиталов, нет и знаний, нет и предприимчивости. Конечно, школы, распространение народного образования, общего, технического, коммерческого, могут оказать в этом отношении благотворное влияние, и правительство вашего величества занимается этим делом. Но как ни велико значение просвещения, тем не менее это путь слишком медленный и сам по себе не доводящий до данной специальной дели. Истинной школой промышленной является, прежде всего, сама живая промышленность, а учебные заведения служат только ее пособием. С первым отложенным сбережением пробуждается в человеке беспокойство предприимчивости, а с первым приложенным к промышленному делу капиталом зарождается, под могучим влиянием личного интереса, такая сила пытливости и любознательности, которая превращала неграмотного крестьянина в строителя железных дорог, в смелого и передового промышленного организатора, в разностороннего финансового деятеля.
   Промышленность рождает капиталы, капиталы возбуждают предприимчивость и любознательность, а знания, предприимчивость и капиталы создают новую промышленность. Таков вечный круговорот в экономической сфере, и последовательной сменой этих оборотов создается поступательное движение вперед народной промышленности, ее естественный рост, -- в России рост все-таки слишком медленный, ибо в ней и промышленности, и капиталов, и предприимчивости еще слишком мало.
   Выжидать медленно продолжения этого роста невозможно. Как ни велики уже достигнутые результаты действовавшей до сих пор протекционной системы, тем не менее то, что предстоит еще сделать и чего так томительно ждет вся страна, есть едва ли не самое трудное. Развить массовую -- широко раскинутую и разнообразную -- промышленность, в которой первенствующую роль играли бы не таможенные законы, а более могущественные законы естественного соперничества, передового соревнования, дать стране такое же промышленное совершеннолетие, в какое уже вступают Соединенные Штаты Северной Америки, прочно обосновавшие свое благосостояние на двух устоях -- земледелии и индустрии, -- для достижения этой конечной цели нужно по уже начатому пути пройти еще самое трудное расстояние. Здесь уже нужно "не только направлять капиталы в ту или другую сторону, разыскивать им новые области, для применения, но здесь требуется, сверх того, и масса капиталов, их обилие, для того, чтобы естественной конкуренцией они сами поколебали свое моноќпольное положение. Но создавать капиталы не в силах самое могущественное правительство.
   Что же делать?
   Ожидать естественного накопления капиталов в стране, большинство населения которой переживает трудное экономическое положение и значительную часть своих избытков отдает в казну в виде налогов, и заставлять его по-прежнему платить дорого за все, что оно покупает,-- но это слишком тягостное положение для населения и его основного промысла -- земледелия. Отказаться от протекционной системы, открыть свободный или облегченный доступ иностранным товарам и поступиться существованием той самой обрабатывающей промышленности, которая создавалась тяжелыми жертќвами целого поколения, -- но это значило бы лишить страну, и без того бедную капиталами, того единственного производительного капитала -- промышленности, который она сумела сберечь в тюте лица своего.
   Эта дилемма была бы роковой для нашего народного хозяйства, если бы правительство, бессильное в деле создания новых капиталов в потребном количестве, не имело власти споспешествовать перемещению капиталов внутрь империи из государств, в коих они имеются в изобилии
   Приток иностранных капиталов является, по глубокому убеждению министра финансов, единственным способом ускоренного доведения нашей промышленности до такого положения, при котором она будет в состоянии снабжать нашу страну изобильными и дешевыми продуктами. Каждая новая волна капиталов, приливающая из-за границы, сбивает неумеренно высокий уровень прибыли, достающейся у нас монопольному предпринимателю, и заставляет последнего искать равновесии в новых технических усовершенствованиях, ведущих за собой и удешевление продукта. Пополнение скудного резервуара народных сбережений иностранными капиталами дает возможность всем капиталам в стране свободнее разливаться по более широкому полю и заполнять не только обильные, но и менее глубокие источники прибыли. А благодаря этому и естественные богатства русской земли и трудовые силы ее населения используются с значительно большей полнотой все народное хозяйство начинает работать с большей напряженностью, и в это время трудно сказать, кто больше влияет на дальнейший рост промышленности - пришедший ли из-за границы капитал или свои собственные производительные силы, оживленные и развернутые при помощи этого капитала.
   Но в последнее время раздаются голоса против прилива капиталов из-за границы, настаивающие на том, что он причиняет ущерб основным народным интересам, что он стремится поглотить все доходы растущей русской промышленности что он, в сущности, приводит к распродаже наших производительных богатств. Для министра финансов, конечно, не может быть тайной, что прилив иностранных капиталов невыгоден прежде всего для тех предпринимателей, для коих невыгодно всякое соперничество вновь учреждаемых предприятий; в этих жалобах сытых, ревниво охраняющих свои монопольные прибыли, участвуют не только отечественные капиталисты, но и иностранные, уже занявшие выгодное место в русской промышленности. Но, как большей частью бывает при распространении экономических суждений в обществе, так и здесь - заинтересованные голоса прячутся за беспристрастных, но мало сведущих представителей общих интересов, и нежелательное для отдельной группы по недоразумению охотно принимается за вредное для целого народного хозяйства. Поэтому министр финансов считает своим долгом остановиться на значении прилива иностранных капиталов для наших национальных экономических интересов.
   Размеры притока иностранных капиталов в Россию обыкновенно очень преувеличиваются. Число вновь учрежденных иностранных акционерных компаний в 1896 г. составляло 22, с основным капиталом в 80 млн. руб., в 1897 г.- 15, с капиталом в 55 млн. руб., так что если к ним прибавить еще и те иностранные капиталы, которые вложены иностранцами, при учреждении, в русских акционерных обществах (1896 г.- 12 млн. руб., 1897 г.- 22 млн. руб.), то все вместе они составляют не более одной трети всех капиталов вновь образующихся ежегодно в России акционерных обществ. А если при этом вспомнить, что для русских предпринимателей акционерная форма все еще представляется чуждой, мало популярной, что излюбленным типом для русского капиталиста все еще является единоличное предприятие или, по крайней мере, семейное товарищество и что значительная часть русских капиталов собирается именно в такие предприятия, которые поэтому ежегодно возникают на сумму не меньшую, чем и акционерные общества, то окажется, что в общей сумме капиталов, ежегодно вновь накопляющихся для дальнейшего развития наќшей промышленности, иностранные составляют едва ли более пятой-шестой доли.
   92 млн. руб.-в 1896 г., 77 млн.- в 1897 г., 376 млн. руб. за время начиная с 1887 г.- такие ли цифры могут иметь угрожающее значение для огромного русского народного хозяйства, за такую ли цену можно распродать его производиќтельные силы? Это не более, как возбуждающий фермент, имеющий серьезное значение не своими размерами, а той энергией, которую он развивает в малоподвижной нашей промышленной среде. Иностранный капитал, в 5 раз меньший, нежели русский, тем не менее виднее его, бросается всем в глаза потому, что он несет с собой и лучшие знания и более опытную предприимчивость. Но эти культурные силы он ведь оставляет в России, и не за это же ей на него быть недовольной.
   Жалуются на то, что наша протекционная система задерживает ввоз, что мы мало привозим иностранных товаров, но зато широко раскрыли двери перед иностранными капиталами. На самом деле мы за 1896 и 1897 гг. ввезли последних - 92 млн. руб. и 77 млн. руб., а иностранных товаров на 585 млн. руб. и 560 млн. руб., т. е. в 6-7 раз больше, чем капиталов. Но, с другой стороны, если взглянуть глубже на характер прилива иностранных капиталов, то нельзя не заметить, что они в конце концов притекают к нам не в виде денег, - наше денежное обращение снабжено достаточным количеством деќнежных знаков - иностранные капиталы сложными меновыми процессами преобразовываются в форму полезных хозяйственных благ и в этой форме и притекают к нам. Так что привоз иностранных капиталов составляет часть привоза иностранных товаров, с тою разницей, что эта часть идет не на непосредственное потребление населения, а на производительное сбережение, на полезное помещение в нашей промышленности.
   Если мы сравним наш привоз из-за границы за последние годы (1896 и 1807) с средним привозом за годы 1886- 1890 то увидим что привоз чугуна, железа, стали, машин, аппаратов железных и стальных изделий, судов железных, одќним словом производительных благ, долго сохраняющихся и необходимых не для потребителя, а для производителя, возрос к 1896 г на 98 млн. руб. (иностранных капиталов прибыло в этом году 92 млн. руб.) и к 1897 г. на 82 млн. руб. (иностранных капиталов прибыло 77 млн. руб.). Зато в области, например шерстяной и шелковой промышленности за это же время сократился привоз пряжи и заменился возросшим привозом шерсти и шелка, так что переработку этого сырья для внутреннего потребителя берет уже на себя внутренняя отечественная промышленность; в хлопчатобумажной промышленности-там сократился привоз и изделий, и пряжи, и даже хлопка. Очевидно, преобразовывается самый характер нашего привоза потребительные блага заменяются в нем производительными, и министру финансов кажется очень мало понятным утверждение, что стране может быть выгодно из года в год покупать за границей, например, хлопчатобумажную одежду и той же стране причинит ущерб покупка заграницей машины, которая затем уже будет производить из года в год эту одежду внутри страны. Почему все считают несомненно благоприятным фактом, если народ часть своего дохода не потребит, а пустит на дальнейшее производство, и в то же время мы должны признавать угрожающим явлением если он так же бережливо относится и к своим заграничным покупкам?
   По-видимому, такое недоразумение питается главным образом недовольством, что доход от этих новых предприятий будет доставаться иностранным капиталистам, что владельцем той машины, которая, привезенная в Россию, будет работать внутри страны, будет иностранец. Но ведь и фабрика, которая изготовляет за границей те товары, которые потом покупает русский потребитель, принадлежит также иностранцам, она учреждена также на иностранные капиталы, и доход с нее не поступает в Россию. Но коренное различие заключается, прежде всего, в том, что машина, привезенная в Россию и здесь изготовляющая изделия, хотя она и принадлежит иностранцу, работать будет все-таки в русской среде. И работать она будет не одна. Она потребует сырья, топлива, осветительных и прочих вспомогательных материалов, она потребует на помощь себе человеческого труда, и все это ее владелец должен будет купить в России. Приняв все это в расчет, окажется, что из рубля, уплачиваемого за какое-либо изделие иностранного предприятия, работающего в пределах России, большая часть пойдет на оплату элементов производства, купленных внутри страны, и лишь остальная часть придется на долю иностранного капиталиста в возмещение за его капитал, знания, предприимчивость и риск. Сколько из цены товара достается рабочему и сколько предпринимателю, видно, например, из расчетов, опубликованных американским рабочим ведомством, об отношении рабочей платы и предпринимательского барыша к цене товаров. В хлопчатобумажном производстве 30% достается рабочему, а 672%-предпринимателю, в стеклянном - 38% рабочему, а 9% - предпринимателю, в металлургическом и механическом производстве - 35% рабочему и 10% - предпринимателю, в шерстяном 26% - рабочему и 5% -предпринимателю, в железнодорожном деле - 34% (рабочему и менее 3% -предпринимателю6. Так что из рубля, уплачиваемого за изделие предќприятия, учрежденного хотя бы и при посредстве иностранного капитала, приблизительно от 25 до 40 коп. должны достаться русскому рабочему, затем значительная часть пойдет на оплату сырья и вспомогательных материалов, и только от 3 до 10 коп придутся на прибыль самого предпринимателя; при уплате же за товар, привозимый из-за границы, весь рубль уйдет из России и ни производитель сырья, ни производитель топлива, ни, наконец, рабочий - никто не получит ни копейки. Эта жалоба на поступление части дохода за границу в вознаграждение за помещение иностранного капитала в русское предприятие имела бы полную силу, если бы мы имели у себя выбор между русским капиталом и иностранным, если бы ми могли надеяться, что первый мог бы выполнить не только свою задачу, но и ту, которая ныне возлагается на иностранный. Но так как этого нет, то и приходится сопоставлять выгоду двух положений: что лучше - привезти ли из-за границы товар, вполне изготовленный там, или привлечь оттуда капитал, который поможет русским производительным силам изготовить его у себя? И в том и другом случае нам придется платить иностранцам, но, очевидно, при привлечении капитала из-за границы эта уплата будет гораздо меньше, нежели при покупке товаров.
   К этому необходимо еще прибавить и то соображение, что все считают выгодным продавать товары и опасным продавать производительные силы. Очевидно, для выгодности покупки должно быть решающим противоположное мерило. Если наши обстоятельства сложились так, что мы не все свои, потребности можем удовлетворить своими собственными средствами, что кое-что мы должны все-таки еще покупать, то нам выгоднее покупать капиталы, одну из необходимейших
   производительных сил, особенно в обрабатывающей промышленности, нежели товары. Это соображение, по-видимому, упускается из виду теми, кто так опасливо относится к перспективе уплачивать процент иностранным капиталистам.
   Что такое, в самом деле, этот процент, этот угрожающий будто бы нам в будущем отлив части нашего народного до хода за границу? Иностранные капиталы прибывают к нам из: стран, в коих они далеко не избалованы такими большими заработками, к каким приучены наши русские капиталы; потому они и стремятся к нам, что у себя на родине они выручают небольшую прибыль. Проникая в нашу промышленность, они пролагают себе дорогу именно, тем, что во всех отраслях производства довольствуются меньшим барышом, нежели их предшественники. Новые 100 млн., притекшие в данный год из-за границы, по законам рыночного соперничества, понижают размер процента и на все старые капиталы, уже давно помещенные в промышленности, которые измеряются миллиардами рублей. Если страна заплатит этим вновь пришедшим 100 млн. рублей 10 млн. процентов, то зато она сбережет, гораздо большую сумму на удешевлении всей массы капиталов, работающих в ее хозяйстве. А такое массовое удешевление миллиардов национального капитала не может не привести к значительному удешевлению всех продуктов нашей промышленности. Мы владеем дешевым трудом, огромными естественными богатствами, и только дороговизна капиталов препятствует пока из этого всего получать дешевые товары. Пусть иностранные капиталы помогут нам удешевить эту единственную производительную силу, которой мы не богаты, и мы сумеем довести нашу промышленность до такого положения, что она будет в изобилии давать дешевые
   товары не только для внутреннего потребления, но и для экспорта. Даже и теперь мы приближаемся к такому положению, и естественным завершением происходящего ныне преобразования было бы установление таких отношений, что процент за капиталы, полученные нами из Европы, мы выплачивали бы из нашей выручки от вывоза в Азию.
   Но при этом сама страна осталась бы при удешевленных продуктах своей окрепшей обрабатывающей промышленности, а ее собственные производительные силы напряженнее работали бы вместе с теми же капиталами и для внутреннего спроса и для экспорта. А это такие условия, при коих, как показывает история всех народов, быстро возрастает сберегательная способность населения, возможность накопления своих собственных капиталов. В этом отношении трудны лишь первые шаги. Но стоит их сделать, хотя бы и с помощью иностранных капиталов, и дальнейшее накопление естественно пойдет по законам геометрической прогрессии. По опыту других промышленно развитых народов мы видим, что миллионы рождают миллиарды. Количественно небольшие размеры притекающих из-за границы капиталов служат лучшим доказательством, что наша тоогово-промышленная политика вовсе не построена на расчете обосновать весь дальнейший рост нашей промышленности преимущественно на иностранных капиталах. Мы пускаем их сравнительно столь мало, что это не больше как семена, которые на почве нашего собственного сбережения должны в ближайшем будущем породить национальные капиталы. И в этом отношении иностранные капиталы против своей воли, повинуясь законам экономического обращения, работают, в сущности, для создания самим же себе соперников внутри страны; заманиваемые в Россию ее сравнительно более высоким процентом, они несут с собой промышленную энергию, знания, риск, и все это для того, чтобы в конце концов содействовать понижению этого процента и накоплению в стране своих собственных капиталов в такой массе, что в ней незаметно растворится та доля иностранных капиталов, которая может бросаться в глаза лишь в начале этого процесса.
   Вместе с тем нельзя не отметить и того, что прилив иностранных капиталов в Россию совершается далеко не так беспрепятственно и свободно, чтобы можно было опасаться его продолжения и в такое время, когда потребность страны в этой дополнительной помощи иноземных сбережений была бы уже удовлетворена. Совершенно обратно: в этом отношении у нас существуют стеснения, отсутствующие во всех культурных странах. У нас не существует явочной системы, принятой в большинстве культурных стран, при которой каждый, кто хочет, может, выполнив известные, установленные законом условия, учредить новое акционерное общество. Каждая иностранная компания может открыть свои действия в России не иначе, как по особому каждый раз положению Комитета министров, представляемому на высочайшее в. и. в. утверждение Русским акционерным обществам, в коих участвуют иностранные капиталы, разрешается иметь в составе правления иностранцев лишь в меньшинстве против русских. В 10 губерниях Царства Польского, 11 губерниях западной полосы России, в Туркестанском крае, степных областях, в Приамурском крае не разрешается иностранным компаниям или русским акционерным обществам с участием иностранцев приобретение в собственность или пользование недвижимых имуществ. Новая компания допускается в Россию не иначе, как по сношению с местными начальствами, а приобретение в собственность или срочное владение и пользование недвижимых имуществ разрешается исключительно для надобности предприятия, и притом по предварительном удостоверении местным начальством действительной потребности в таковом приобретении Все иностранные компании подчиняются действующим в России законам и постановлениям, равно и узаконениям и правилам, какие впоследствии могут быть изданы Разрешая действие иностранной компании в России, правительство оставляет за собой право в любое время взять это разрешение обратно и потребовать ликвидации дел компании Очевидно, весь процесс притока иностранных капиталов в Россию происходит под самым строгим контролем правительства, как центральных его органов, так и местных, от усмотрения коих и создания общественной пользы и зависит усиление или сокращение или даже полное прекращение этого притока. При таком положении можно говорить скорее о слишком большом подчинении иностранных капиталов, рисќкующих направляться в Россию, ее властям, о слишком серьезных ограничениях свободы их обращения, нежели об опасности, что у правительства, имеющего право в любое время прекратить действие иностранной компании, не достанет средств побороть ее вредное значение, если оно когда-либо проявится. Между прочим, именно вследствие тех затруднений и мытарств, которые приходится претерпевать иностранным учредителям в России, всевозможных ходатайств, прошений, которые приходится подавать и в губернские и в центральные учреждения, постоянной зависимости не только от
   закона, но и от административных учреждений- прилив иностранных капиталов в Россию, несмотря на его оживляющее и производительное значение для всего нашего народного хозяйства, имеет еще слишком небольшие размеры.
   Имея в виду, что приток иностранных капиталов является для России, при ее нынешнем экономическом положении, главным средством, могущим развить и оживить производство собственных капиталов, можно было бы скорее пожелать упрощения нашего законодательства об иностранцах, так как исторический опыт научает, что те живые личные силы, которые прибывают в страну вместе с капиталами, являются полезным, плодотворным вкладом в общую народную культуру могущественной нации, они ассимилируются в ней, экономические связи их с новым отечеством постепенно превращаются в органические, эти культурные силы становятся неразрывной частью самого народа Только разлагающиеся нации могут бояться закрепощения их прибывающими иностранцами. Россия не Китай!
   Я изложил главные основания торгово-промышленной системы, проводимой в России последовательно, начиная с царствования императора Александра III.
   Исходным основанием ее служит покровительственный таможенный тариф 1891 г., несколько пониженный последовавшими затем торговыми договорами с Францией, Германией, Австро-Венгрией и другими государствами.
   Эта покровительственная система имела своей задачей создать в России свою собственную обрабатывающую промышленность, которая содействовала бы росту нашей экономической, а следовательно и политической самостоятельности и позволила бы нам установить более выгодные для нас международные и внутренние торговые отношения.
   Эта задача, стоившая больших жертв народу, в настоящее время в некоторой части уже выполнена Россия имеет уже обрабатывающую промышленность, по своим размерам представляющую огромную величину, с судьбами коей тесно связаны экономические интересы всего народного хозяйства.
   Но эта промышленность еще не достигла таких размеров и уровня техники, чтобы быть в состоянии в изобилии снабжать население своими продуктами по дешевой цене. Ее услуги обходятся стране слишком дорого, и эти приплаты, разрушительно влияя на благосостояние большинства населения, преимущественно земледельческого, долгое время не могут быть им выдержаны.
   Рассчитывать на возможность соответственного роста нашей промышленности своими собственными национальными средствами нет никаких оснований, ибо и капиталов, и знаний, и предприимчивости в нашей стране все-таки недостаточно для того, чтобы сформироваться в дешево работающую промышленность.
   Достигнуть удешевления продуктов, "в коем настоятельно нуждается все население, при помощи существенного понижения нашего таможенного тарифа было бы слишком дорогим средством, ибо оно навсегда лишило бы страну возможности дождаться положительных результатов покровительственной системы, ради которой целое поколение несло жертвы, оно расшатало бы промышленность, с такими усилиями созидавшуюся, и притом накануне той поры, когда она готова будет воздать народу за понесенные жертвы
   Если было бы очень опасно прибегнуть к соперничеству иностранных товаров для понижения наших цен, то этого возможно достигнуть при помощи соперничества иностранных капиталов, которые, прибыв в Россию, помогли бы русским производительным силам быстрее двинуть рост нашей промышленности и ускорить процесс накопления собственных капиталов. Стеснение притока иностранных капиталов лишь отдаляет водворение в России зрелой и полномощной промышленности. А долго ждать его страна не может. Тяжесть дороговизны продуктов обрабатывающей промышленности так угнетает население, что если бояться прибегнуть к помощи иностранных капиталов для скорейшего развития нашей промышленности, то, пожалуй, лучше уже совсем отказаться от тарифа 1891 г., ибо он один, без дополнительной помощи иностранных капиталов, которые создавали бы промышленность внутри страны, окруженной высокой таможенной стеной, один только воспрещающий, но не создающий протекционизм может разорить страну. Таможенный тариф 1891 г. был благодетельной мерой только потому, что он предполагал последующие торговые договоры и приток иностранных капиталов; нельзя устранить эти логические его последствия иначе, как рискуя превратить и первоначальную меру в вредную для народного благосостояния.
   По мере же ускоренного роста нашей промышленности при содействии иностранных капиталов было бы возможно и постепенное, строго согласованное с ходом нашего промышленного развития понижение нашего таможенного тарифа. Но такие понижения должны быть приурочиваемы к моментам возобновления торговых договоров с иностранными государствами, ибо без сбереженных к тому времени возможных понижений у нас не будет средств отстаивать интересы нашей торговли за границей. Возобновление торговых договоров на выгодных для России условиях представит в свое время очень трудную задачу как в экономическом, так и политическом отќношении. Мы должны будем тогда настаивать пред странами, покупающими наши сельскохозяйственные произведения, на установлении для этих продуктов пониженных пошлин, и в этом интересы нашего земледелия снова, и может быть с еще большей остротой, нежели в пору памятной таможенной войны с Германией в 1893-1894 гг., столкнутся с интересами местного земледелия государств, с коими нужно будет заключать договоры. Добиться от них лучших условий для нашего вывоза будет возможно только в том случае, если, с своей стороны, мы будем в состоянии предложить им понижения некоторых наших таможенных ставок, которые были бы выгодны для промышленности государств, заключающих с нами договоры. Торговый договор есть не что иное, как взаимный обмен таких понижений таможенного тарифа. Если же мы до 1904 г. сами добровольно понизим наш тариф, не получив взамен ничего от иностранных государств, то во время заключения договоров они уже ничем не будут сдерживаемы и не только не согласятся на улучшение условий вывоза наших сельскохозяйственных продуктов, но, подчиняясь настояниям аграриев, могут даже ухудшить эти условия. Нельзя идти на бой с одними голыми руками. Вот почему наш протекционный тариф должен оставаться незыблемым до 1904 г.
   Таким последовательным доведением до конца нашей торгово-промышленной системы, начатой в царствование Александра III, Россия могла бы, наконец вступить в ту пору хозяйственного совершеннолетия, когда ее благосостояние, торговля и финансы будут опираться на два надежных устоя - земледелие и промышленность - и взаимные обоюдовыгодные меновые отношения между ними будут главными движущими силами нашего экономического обращения. К этой поре может приблизить Россию приток иностранных капиталов, неизбежность коего сама собою вытекла из покровительственного тарифа 1891 г.
   В. и. в. из всего изложенного изволите усмотреть, что торгово-промышленная политика, коей держалось русское правительство за последние 8 лет, есть последовательно проќдуманная система, все части коей неразрывно связаны одна с другой. Возможно, что другие лица выдумали бы лучшие системы мероприятий, которые успешнее, иными путями довели бы Россию до нужного ей экономического равновесия. Я, вступив в управление Министерством финансов, застал уже начатую, в некоторой части осуществленную, решительную систему покровительства, основы коей мне представлялись и ныне представляются совершенно правильными и все свои силы прилагал к тому, чтобы ускорить достижение ее благотворных результатов и смягчить, облегчить, особенно при поќмощи иностранных капиталов, для населения переживание трудного подготовительного периода. Возможно, что следует держаться другой политики. Но как министр финансов, выполняющий предначертания в и в. в такой сложной, взаимно связанной органической среде, как народное хозяйство, я поќчитаю своим всеподданнейшим долгом доложить вашему величеству, что если и возможно было бы принять иные основания торгово-промышленной политики, то как бы ни были благодетельны ее конечные цели, тем не менее в ближайшее время она произвела бы новую ломку сложившихся экономических отношений и к тяжелым условиям современной действительности добавила бы лишнее болезненное потрясение, ибо не отдельными мерами, а последовательным осуществлением строго выдержанной системы можно обеспечить нашему народному хозяйству здоровое развитие.
   Преисполненный готовности приложить все свои силы к тому, чтобы возможно лучше выполнить угодное моему государю, чтобы возможно лучше выполнить угодное моему государю, я беру на себя смелость всеподданнейше ходатайствовать, не изволите, в. и. в., высказать вашу незыблемую волю по поводу изложенных мною оснований действующей в России торгово-промышленной системы, которая в существе своем сводится к нижеследующей программе:
 
   1) Сохранить таможенный тариф 1891 г. до возобновления торговых договоров незыблемо.
   2) В течение этого времени стремиться всеми мерами к удешевлению продуктов обрабатывающей промышленности внутри страны, но не путем расширения ввоза товаров из-за границы, а посредством развития внутреннего производства, для чего неизбежен прилив иностранных капиталов.
   3) Возможные понижения нашего таможенного тарифа приурочить ко времени возобновления наших торговых договоров, дабы взамен иметь возможность настаивать на выгодных условиях для вывоза наших сельскохозяйственных произведений.
   4) Не делать в течение этого времени никаких новых, против существующих законоположений, стеснений притоку иностранных капиталов ни путем издания новых законов, ни распорядительного толкования существующих, ни, особенно, путем административных распоряжений.
   5) Выдержать такое отношение к иностранным капиталам неуклонно до 1904 г. с тем, чтобы при их помощи за это время промышленность внутри страны могла настолько развиться и окрепнуть, что стало бы возможным при возобновлении торговых договоров допустить существенные понижения некоторых ставок нашего таможенного тарифа.
   6) В 1904 г. по возобновлении договоров пересмотреть вопрос об иностранных капиталах и тогда решить, следует ли вводить новые ограничения в дополнение к действующему законодательству.
 
   Повергая на благоусмотрение в. и. в. сию программу, я приемлю долг всеподданнейше ходатайствовать, не соизволите ли, государь, всемилостивейше подтвердить ее с тем, чтобы она впредь не подвергалась ни колебаниям, ни изменениям, ибо промышленность и все народное хозяйство империи более всего нуждаются в твердой, последовательной и доведенной до конца торгово-промышленной системе. Если же программа сия не удостоится утверждения в. и. в., то всеподданнейше ходатайствую об указании мне, какую именно торгово-промышленную политику я должен принять к руководству.

Статс-секретарь Сергей Витте.

 
   Источник:
   "Материалы по истории СССР", Вып. VI, 1959, М.: Изд-во АН СССР, с. 173-195