Из секретного доклада
О причинах неудачи борьбы с большевиками на северо-западном фронте
1919 год был для всех русских патриотов, чаявших возрождения Единой Великой России из пепла большевизма, годом самых тяжелых разочарований. В начале года Колчак, хотя и отступил от Вятки и Перми, но твердо держался на Урале. Деникин подготовлял свое наступление с юга и продвинулся до линии Киев-Курск-Царицын.
На севере ген. Миллер, поддерживаемый англичанами, продвигался медленно, как казалось, на соединение с Колчаком. На западе боролись с большевиками поляки, литовцы, латыши с помощью германских оккупационных войск и эстонцы с помощью вновь сформированной северо-западной русской армии ген. Юденича. Финляндия уже в 1918 году очистила свою территорию от красных и твердо обороняла свои границы. Кольцо вокруг Советской России, как будто, смыкалось и надежды на скорое освобождение Петрограда и Москвы казались основательными.
Но вместо того, большевики в этом генеральном сражении, ведомом на четыре фронта, оказались победителями и к началу 1920 года вся Россия и Сибирь, за исключением некоторых отколовшихся окраин, оказались вновь в руках Советских властей.
Не место здесь исследовать причины развала, так называемых, белых армий, не место здесь возводить на кого бы то ни было своих или чужих обвинения — об этом вынесет свой приговор беспристрастный историк, а не участник в этой борьбе, каким является докладчик.
Задача этого доклада — зафиксировать события последнего года на побережье Балтийского моря, чтобы дать будущему историку материал для того, чтобы разобраться в тех чрезвычайно сложных обстоятельствах, которые сопровождали события на этом, так называемом, северо-западном фронте.
Во время великой всемирной войны Прибалтика являлась второстепенным театром войны, но была в то же время важным плацдармом для обороны Петрограда и всего правого фланга нашего западного фронта.
В апреле 1915 года германцы взяли Либаву и продвинулись в Курляндии до линии реки Виндавы. В июле они предприняли энергичное наступление своим левым флангом и после тяжелых боев за обладание узловым пунктом, Шавлями, продвинулись до реки Курляндская Аа, заняв губернский город Митаву.
В августе шли бои вокруг гор. Вильны, во время которых германская кавалерия произвела глубокий прорыв у Свенцян. После удачной ликвидации нами этого прорыва, наша оборонительная линия твердо укрепилась по линии озер от Дрисвят до Илукста, затем по реке Зап. Двине с сохранением сильных предмостных укреплений на западном берегу этой реки впереди Крейцбурга и Икскуля и большого плацдарма на западе от Риги в знаменитых болотах Тируль. Война из полевой обратилась в позиционную и наши 12-я, 5-я и 1-я армия держали крепко означенную линию два целых года.
В 1917 г. наступила революция, повлекшая за собою развал наших армий с печальным явлением братания на фронте. Без всяких особых причин нами было оставлено Икскульское предмостное укрепление с знаменитым «Орлиным гнездом», об которое до тех пор разбивались все попытки немцев к наступлению. Это событие послужило сигналом к общему ослаблению линии, обороняемой нашей 12-й армией.
1 сент. (нов. ст.) германцы у Икскуля предприняли переправу через реку Зап. Двину. Наша артиллерия геройски защищалась, но не поддержанная пехотою, покинувшей позиции, не могла задержать германцев, которые, переправившись, угрожали Риге обходом с тыла.
Наши войска, стоявшие впереди Риги, обойденные с тыла, едва успели в поспешном и беспорядочном отступлении через гор. Ригу вырваться из этого охвата; но внутренний порядок частей и связь между собою были нарушены и отступление на восток от Риги приняло характер панического бегства с потерею всего имущества и с производством грабежей и насилия на всех путях отступления.
Армейские комитеты и комиссары тщетно старались восстановить порядок, большевистский элемент в армии взял верх и привел к полному её развалу.
Отступавшая в беспорядке армия остановилась только тогда, когда выяснилось, что германцы вовсе её не преследуют и что между нею и неприятелем образовалось пустое пространство верст в 20—30. Армия заняла так называемые Венденские позиции, но последствия её разгрома выразились в значительном усилении большевистского влияния во всех её комитетах, приведшем вскоре к полному её разложению.
Вслед за взятием Риги последовал в том же сентябре второй удар со стороны неприятеля. Занятие острова Эзеля германцами представляло угрозу всему нашему правому флангу и даже столице. Во всякое другое время это событие считалось бы чрезвычайно серьезным, но «товарищам» было не до этого. Правительство Керенского, это «крупнейшее недоразумение русской революции», как остроумно выразился Троцкий, со дня на день теряло под собою почву и безболезненно уступило место правительству Советов солдатских, рабочих и крестьянских депутатов.
Начался период большевизма, ознаменовавшийся заключением перемирия с германцами. Начались переговоры, принявшие в декабре 1917 г. и в январе 1918 г. затяжной характер.
Военные события тяжело отразились на населении Балтийского побережия и разорили страну до самого основания её экономической и политической жизни.
После захвата власти большевиками условия в Прибалтике еще ухудшились, все более приближаясь к анархии. Можно ли тут удивляться, что все местное население всех национальностей, стоявшее за порядок, с нетерпением ждало прибытия немцев.
18 февраля 1918 г. немцы начали быстро наступать на северо-восток от своих рижских позиций. Армию охватила паника и солдаты бежали, бросая на местах орудия, обозы и все имущество, которое они не успели распродать. Сравнительно лучшую дисциплину сохранили латышские полки. Сформированные еще в 1916 году по инициативе латышского члена Думы Гольдмана для защиты родного края, они храбро участвовали в обороне Риги и в начале января 1917 г. при трескучем морозе в 30 градусов прорвали германские позиции и дошли до предместьев гор. Митавы, произведя тревогу по всему германскому фронту. Но немцы сумели ликвидировать этот прорыв.
В начале революции эти полки сохранили некоторую долю дисциплины и даже известного монархического чувства. Разложение их шло медленнее остальных частей 12-й армии. Даже большевизмом они заразились позже, но зато, отступив от немцев в февр. 1918 г. за пределы родной земли, сделались самыми ярыми защитниками Советского Правительства, оставаясь и там наиболее дисциплинированными частями красной армии. Они сделались телохранителями Ленина в Кремле и исполнителями самых террористических приказаний Троцкого.
Сила их при отходе из Лифляндии была в 8 полков, в советской России число это было удвоено. Полки до 1918 года были трехбатальонного состава, из коего один батальон был резервный.
Одновременно с отступлением армии из пределов Прибалтийского Края бежали и большевики, успев предварительно арестовать более 600 лиц обоего пола, всех возрастов, всех сословий и национальностей в виде заложников для ограждения оставшихся в стране большевиков от карательных репрессий германцев, т. к. продвижение последних имело более характер карательной экспедиции, чем военного похода. Заложники в невероятно тяжелых условиях были вывезены в Сибирь и размещены по тюрьмам в Красноярске и Екатеринбурге. Только в апреле (1918 г.) на основании специальной статьи Брест-Литовского договора эти заложники были возвращены из Сибири в Прибалтийский Край.
Начался период германской оккупации. К чести оккупационных властей следует сказать, что спокойствие и безопасность были быстро восстановлены; пути сообщения были приведены в исправность и из Берлина через Ригу и Ревель было установлено до Гельсингфорса сравнительно быстрое и удобное сообщение. Города пообчистились после большевистского режима и жизнь стала протекать в более или менее нормальных условиях. Но этого же, к сожалению, нельзя было сказать об экономической жизни. Война, эвакуация, большевизм и оккупация вконец разорили страну, и германские оккупационные власти оказались не на высоте для восстановления мало-мальских нормальных условий. Необыкновенно тяжело ложились на, и без того разоренное, сельское население постоянные повторные реквизиции лошадей, скота, хлеба, молочных продуктов, шерсти, фруктов и яиц. Все отбиралось по невероятно низким ценам, не оставляя земледельческому населению достаточно для существования. Очевидно, продукты скрывались и настроение населения против оккупационных властей со дня на день ухудшалось. Этому способствовало еще то обстоятельство, что весь низший персонал местной германской военной администрации оказался склонным к взяточничеству и вымогательству. Даже и среди офицеров были многие, оставившие в этом отношении печальную по себе славу. Необыкновенно озлоблило население то обстоятельство, что все германские военно-служащие отправляли постоянно почтою к себе домой посылки с продуктами, которых и без того едва хватало в стране. Даже многие бывшие ярые германофилы начали желать возвращения в страну старых русских порядков.
Международное положение прибалтийских губерний, несмотря на Брест-Литовский мир, оставалось неопределенным. Германское имперское Правительство вследствие разлада германских политических партий не могло найти удовлетворительного разрешения вопроса. Между Курляндией, завоеванной раньше, и территорией, занятой в 1918 году, делалось различие. В вопросе присоединения Курляндии к Германской Империи в форме личной унии с Пруссией или особого герцогства, мнения в Германии мало расходились, остальной же территорией они скорее тяготились и желали дать ей самостоятельность под протекторатом империи.
Один очень умный и образованный германский офицер генерального штаба еще в апреле 1918 г. в Минске в разговоре сказал, что он считал бы присоединение прибалтийских губерний величайшим несчастием для Германии. Он высказался в том смысле, что Германия никогда не умела справляться с инородцами и колониями. «Россия, прибавил он, тоже этого не умела, но она только от времени до времени ударами нагайки наносила им болезненное ощущение скоро проходящее, мы же, немцы, действуем на самолюбие инородцев постоянными уколами шпильки и это гораздо неприятнее.» Он полагал, что после восстановления порядка в России северную часть Прибалтийского Края следовало бы вернуть России с сохранением за Германией лишь Курляндии. На последнюю они все смотрели, как на страну, особенно подходящую для заселения немцами из избытка населения империи. В Курляндии они чувствовали себя полными хозяевами и предпринимали постройку путей сообщения, казарм и фабрик на солидных основаниях.
Прибалтийское дворянство стояло на юридической точке зрения, что после торжества большевизма в России оно уже не связано более присягой, а потому хлопотало о получении от германского правительства возможно более выгодных условий. Хлопоты эти, однако, успехом не увенчались ввиду недоверия германского правительства, подпавшего под сильное влияние левых партий Рейхстага, к слишком консервативным тенденциям дворянских корпораций. И тут последовало для Балтов одно разочарование за другим. Все их надежды рушились в момент падения германской монархии, совпавшего с заключением общего перемирия с державами согласия.
Оккупационная армия на русском фронте уже давно была заражена большевизмом и только слепые не хотели видеть, что уже с момента заключения мира с большевиками (март 1918 г.) яд большевизма заразил солдат. Уже задолго до германской революции солдаты, в особенности в тылу, стали по своему наружному неряшливому виду походить на своих русских товарищей. Приказания офицеров исполнялись неохотно и в их отсутствии их открыто и громко ругали.
Результатом всего этого было, что ноябрьская революция 1918 г. застала германских солдат вполне подготовленными к роли «сознательных товарищей». Началась распродажа ими казенного имущества и оружия, каждый торопился нажиться возможно скорее и устроиваться так, чтобы каким-нибудь образом вернуться на родину. Повторялись все знакомые картины русской революции, даже известная прическа наших серых героев революции нашла быстро распространение среди немцев.
Особенно критическим было положение германской армии на восточных окраинах. На основании дополнительного соглашения между Германией и Советским Правительством германцы должны были осенью 1918 г. эвакуировать области, лежащие восточнее границ трех прибалтийских губерний. Сюда входили города Двинск и Псков с соединяющей их железною дорогой.
Германское военное командование, хотя и заключило мир с большевиками, но не сочувствуя им, благосклонно отнеслось к формированию небольшой русской армии, поставившей себе задачу охранить Псковскую область от вторжения большевиков после ухода германцев. К командованию этой армии предназначался ген. граф Келлер, впоследствии убитый в январе 1919 г. в Киеве. Но он в Псков не прибыл и командование взял на себя ген. Вандам.
Германцы снабдили армию оружием и снаряжением и предполагали оставить при уходе еще и другое военное имущество, необходимое ей. Но формирование армии, точно также, как и организация Областного Управления, не были окончены к моменту германской революции.
Большевики воспользовались беспорядками в германской армии и 25 ноября начали наступление на Псков. Русская небольшая армия, численностью около 3000 человек, занимала позиции восточнее Пскова. Рядом с нею стояли германские части. Командование русскими силами принял на себя за неделю до боя полковник Нефф. Положение этих выдвинутых частей сделалось отчаянным, когда оне вдруг узнали, что германцы не только без предупреждения покинули свои позиции, но и самый город Псков, отчасти распродав свое имущество, отчасти бросив его на произвол судьбы или, вернее сказать, ворвавшихся в город большевиков.
При такой обстановке русские части конечно держаться не могли и им пришлось уличными боями пробить себе дорогу через город и под обстрелом неприятеля переправиться отчасти по мостам, отчасти на лодках через реку Великую на левый (западный) берег, бросив в Пскове все личное имущество свое и имущество своих частей. Большевики же ознаменовали свою победу многочисленными расстрелами в городе, начиная с владельцев гостиниц и кофеен, где бывали офицеры, и кончая рабочими тех мастерских и заводов, которые работали на армию. По официальным данным, опубликованным в местных большевистских газетах, число их жертв в первые же дни превосходило 300 убитых.
На запад же от Пскова длинными редкими колоннами растянулись отступавшие русские части, враждебно встречаемые большевистски настроенными местными жителями. Много отставших было перебито. В самом плачевном состоянии остатки армии достигли Валка, где полковнику Неффу удалось их собрать и перейти на эстонскую территорию. Часть же штаба и масса офицеров докатились поездами прямо до Риги. Так как большевики, не встречая сопротивления, быстро подвигались и, оттеснив армию полковника Неффа на север, заняли Валк, то находившиеся в Риге офицеры и чины Штаба оказались отрезанными от своих частей и при дальнейшем наступлении на Ригу большевиков уехали по железной дороге отчасти в Либаву, отчасти прямо в Германию.
Полковник же Нефф в середине декабря заключил договор с Эстонским Правительством, сосредоточил свои части у Ревеля и помог отстоять этот город от большевиков.
В течение декабря положение в Риге делалось изо дня в день все более критическим. Германские войска категорически отказывались сражаться против своих русских товарищей, продавали им за бесценок все что могли и уступали им за известную мзду один город за другим.
В Риге всполошились, и жители принялись за организацию отрядов земской обороны, известных под общим названием балтийского Ландесвера. Наскоро формировались роты латышские, немецко-балтийские и русские. Из германских добровольцев, желавших поддержать дисциплину в развалившейся германской армии, была сформирована так наз. Железная дивизия.
Но при общем развале, при полной растерянности германского высшего командования и при полной неподготовленности молодых добровольческих частей, задержать наступление большевиков восточнее Риги не удалось. В городе началась паника. Кто мог попасть в поезд, бежал в Германию или в Либаву. Одна из латышских рот в городе взбунтовалась и была окружена и разоружена другими частями, поддержанными артиллерийским огнем с английских военных судов, стоявших на реке Зап. Двине. В обороне города флот, несмотря на неофициальное о том обещание адмирала, по приказанию из Лондона не участвовал, но помог эвакуировать в Данию и Англию некоторое количество беженцев.
2-го янв. 1919 г. город был брошен на произвол судьбы и начался четырех с половиной месячный режим большевиков, ознаменовавшийся чрезвычайно сильным террором.
Отступившие от Риги ландесверные и германские добровольческие части еще раз задержались в Митаве на линии реки Курляндской Аа, но 8 января эвакуировали и этот город, отступая при невероятно тяжелых условиях снабжения и снаряжения при сильных январских морозах до линии реки Виндавы, где и задержались.
Одновременно в тылу в Либаве происходило переформирование всех добровольческих частей и подготовка их к новому походу. Сюда же прибыло Латвийское Правительство с премьер-министром Ульманисом во главе. В виду того, что германцы по условиям перемирия обязаны были эвакуировать Курляндию, организация всех добровольческих частей шла от имени и за счет молодого латвийского правительства. Однако, ввиду того обстоятельства, что у этого Правительства не было никаких средств, Германия согласилась отпускать взаимообразно Латвийскому Правительству, как денежные средства, так и обмундирование, снаряжение и вооружение. Германские добровольцы и весь командный состав считались на службе Латвии. По особому соглашению между представителями Германской Империи и Временным Правительством Латвии, заключенному еще в Риге 29 дек. 1918 г. (§ 1) «Временное Правительство Латвии согласно признать по ходатайству о том все права гражданства в Латвии за всеми иностранцами, состоящими в армии и прослужившими не менее 4-х недель в добровольческих частях, сражающихся за освобождение латвийской территории от большевиков.» Соглашение это подписано с германской стороны Виннигом, а с латвийской Председателем Совета Министров К. Ульманисом и министрами Р. Паэгле и Я. Залитом.
По этому соглашению германские добровольцы, приобретая права гражданства в Латвии, несомненно приобретали право на покупку земельных участков в пределах республики. Впоследствии Латвийское Правительство Ульманиса отказалось от исполнения обязательств, взятых на себя этим соглашением, мотивируя свой отказ ссылкою на Версальский мир, по которому все обязательства, данные кому-либо германцам или Германии, считаются недействительными и не имеющими силы. Такое отношение Латвийского Правительства к вопросу вызвало летом 1919 года сильное брожение среди германских добровольцев, желавших поселиться в пределах Курляндии.
Одновременно с переформированием Ландесвера в январе 1919 г. началось и формирование русского отряда, принявшего название «Либавский добровольческий стрелковый отряд», но более известного под названием Ливенского отряда. День основания отряда был 15-е января, когда был издан приказ № 1. Поводом к формированию его подало то обстоятельство, что в Либаве сосредоточилась масса русских офицеров-беженцев, не имевших прямого отношения к Прибалтийскому Краю, а потому не поступивших в ряды добровольческих формирований Ландесвера. Генерал Родзянко уже в Риге, а затем в Либаве хлопотал об организации русских. Вместе с кн. Ливеном он несколько раз ездил к командирам английского флота, сперва к адмиралу Сэн-Клэру, а затем к сэру Коан. Встречаемые весьма любезно, русские не могли однако добиться от союзников, чтобы организация русских была материально поддержана союзниками. В виду безнадежности дела ген. Родзянко переехал в Ревель, где принялся за переформирование спасшейся в Эстонию Псковской армии, в состав которой входил и отряд Балаховича.
Автор этого доклада остался в Либаве и, после безнадежных попыток получить помощь от союзников, энергично поддержанный группой русских офицеров-патриотов, оставшихся в Либаве и не последовавших за теми, которые бежали в более спокойную Германию, вошел в соглашение с балтийским Ландесвером. По этому соглашению Либавский отряд, не входя в состав Ландесвера, обязался временно подчиниться командиру Ландесвера, за что получил полное снабжение, снаряжение, вооружение и довольствие. Соглашение это должно было длиться до момента, когда отряду возможно будет идти на соединение с северо-западной армией, т. е. по предположению вслед за взятием гор. Риги.
Отряд был чисто русский, принципы его были те же, что и в добровольческой армии, т. е. борьба с большевиками для восстановления Единой Великой России и для доведения её до Учредительного Собрания. В местную политику Прибалтийского края отряд не вмешивался и в случае недоразумений в этом крае обязывался оставаться нейтральным. На службу в отряд принимались только офицеры русской службы и добровольцы русско-подданные, как раньше служившие в армии, так и не служившие вовсе. Служившие раньше в германской армии от приема в отряд были исключены.
Вступавшие в отряд поступали на действительную службу Российского государства и обязывались подчиняться всем уставам военной службы и законам Российского государства, изданным до 29 февраля 1917 года. Срок службы добровольцев обусловливался сроками, введенными в балтийском Ландесвере, т. е. первоначально по 1 июня, затем по 1 окт. 1919 года. Для офицеров служба была по самому смыслу своему бессрочная. О формировании отряда через русскую миссию в Стокгольме был поставлен в известность Деникин, которому отряд считал себя подчиненным, точно также как и адмиралу Колчаку. Лишь в июне пришло от Колчака официальное извещение, что князь Ливен назначается командиром русских стрелковых частей в Курляндии с подчинением генералу Юденичу, как главнокомандующему фронтом.
Обмундирование в отряде было германское, но с русскими погонами и по мере возможности русскими пуговицами. Фуражка имела голубой околышек с русской кокардой. На левом рукаве носилась угловая нашивка бело-сине-красного цвета, а под ней белый четырехгранный крест.
Численность отряда была ограничена германским командованием, боявшимся усиления русского влияния в крае, в 400 человек, но даже это число долгое время не могло быть достигнуто. 31 января 1919 года, когда отряд без кавалерии и без обоза срочно получил задачу занять к северу от Либавы фронт в 30 верст, от имения Априкен Газенпотского уезда до Сакенгаузена на берегу моря, боевой состав его был всего 65 штыков.
Действительно, положение Либавы в эти дни было критическим. Большевики только что заняли города Гольдинген и Виндаву, угрожая Либаве с севера. При серьезном наступлении большевиков, конечно, и думать нельзя было об удержании Либавы, а потому в порту уже все было приготовлено для эвакуации добровольческих частей, кого в Германию, а кого в Ревель.
Но большевики наступать не могли; продвигаясь весьма быстро от Пскова до Виндавы, они выдохлись. В особенности латышские полки, уже раньше сильно потрепанные Колчаком на Урале, вернувшись на родину, распылились, расходясь по домам. Сила некоторых полков не достигала 100 человек. Началась в Лифляндии и Курляндии мобилизация, но даже при большевистских приемах подвигалась она медленно и новобранцы, неодетые, необученные и плохо вооруженные, для наступательных действий вовсе не годились, для обороны же только поскольку, поскольку наступление добровольческими частями не велось энергично.
Главные силы свои большевики сосредоточили по реке Виндаве южнее Гольдингена и здесь оборона энергично велась небольшими ландесверными частями, в особенности Митавской ротой, русской ротой капитана Дыдерова и латышскими ротами полковника Колпака, павшего на этом участке смертью героя. Команду над латышскими частями принял доблестный и симпатичный полковник Баллод. Южнее латышских частей стояла германская добровольческая Железная дивизия майора Бишоф, еще южнее уже в Литве (бывш. Ковенской губ.) находился присланный из Германии VI Резервный корпус, в состав которого входила гвардейская резервная дивизия.
Общее руководство всем фронтом сосредоточено было в руках генерала графа фон-дер-Гольца, штаб-квартира коего была в Либаве.
В виду того обстоятельства, что большевики не нажимали, высшему командованию удалось переформировать балтийский ландесвер на новых началах. Нельзя забыть, что части были наскоро сформированы из бывших русских офицеров прибалтийского края и добровольцев молодых и старых, никогда не служивших на военной службе. Надо удивляться, как при таких обстоятельствах эти немногочисленные части без всякой подготовки, увлекаемые лишь восторженной любовью к родине, совершили сравнительно удачное отступление от Риги до реки Виндавы с постоянными арьергардными боями и засадами в лесах.
Командный язык был русский и вообще настроение военной молодёжи было явно руссофильское. Германцы решили подчинить ландесвер своему влиянию и начали ломку с вопроса командного состава, языка и метода обучения. Командиром Ландесвера вместо русского генерала барона Фрейтаг-Лоринговена назначен был сперва германский полковник Розен, затем весьма талантливый, храбрый и симпатичный майор Флетчер, который быстро сумел завоевать себе доверие и преданность, как офицеров, так и добровольцев.
Старшие офицеры Ландесвера, полковники русской службы перешли отчасти в русский отряд, отчасти в Ревель. Масса офицеров Ландесвера хотела также демонстративно перейти в русский отряд, но лишь немногим это удалось, большинству в этом было отказано.
Для обучения строю в каждую роту были назначены инструкторами германские унтер-офицеры. Молодёж завопила, но в конце концов подчинилась и надо отдать германцам справедливость, что никто кроме них не сумел бы из этих разрозненных добровольческих частей в несколько недель сформировать хорошо обученные и сплоченные воинские части.
Особенно выделялся ударный отряд (Stoßtruppe), состав которого был наполовину германский с исключительно германскими офицерами.
Этот отряд силой приблизительно в 1200 штыков несомненно представлял собою в боевом смысле самую лучшую часть не только Ландесвера, но всего фронта, но одновременно он являлся и носителем наиболее яркого крайнего германофильства. Командиром его был лейтенант барон Ганс Мантейфель, храбрый и талантливый офицер, павший геройской смертью во главе своего отряда при взятии Риги 22 мая 1919 г. Отряд имел две отличные батареи и свою саперную роту. Все остальные роты были объединены под командованием графа Эйленбурга, храброго офицера и симпатичного, идейного человека. Сила его отряда была в 800 штыков. В его отряд входил эскадрон барона Гана, штаб-ротмистра 12-го Ахтырского гусарского полка. Это была наилучшая кавалерийская часть всего фронта, с хорошим конским составом, т. к. большинство лошадей принадлежали офицерам и добровольцам эскадрона.
Кроме того, в состав Ландесвера входили два самостоятельных эскадрона, а именно барона Драхенфельса, подполковника 19-го Архангелогородского драгунского полка, и вольный эскадрон барона Энгельгарда, помещика Илукстского уезда Курляндской губ. Первый эскадрон силой в 100 коней участвовал в боевых действиях на правом фланге фронта уже в Литве, а второй эскадрон силой в 80 коней занимался более карательными экспедициями, чем боевыми задачами.
Латыши были объединены под командой полковника Колпака, а после его смерти полковника Баллода. Сила их была приблизительно в 2000 штыков. Тактически они были подчинены командиру Ландесвера, но имели свою отличительную форму—красный околыш на фуражке и красные петлицы с белой полоской. Командный язык был латышский. Между немецко-балтийскими и латышскими частями отношения все время были самые корректные; заслуга принадлежит как высоким нравственным качествам полковника Баллода, так и тактичности майора Флетчера.
Отношения между ландесверными частями и русскими добровольцами были вначале натянутые, но по мере продвижения и вообще совместной работы, это чувство уступило место самому честному товарищескому отношению. И опять заслуга принадлежит как боевой доблести русского отряда, так и тактичности майора Флетчера, который открыто выражал свое восхищение перед боевой работой русских.
За февраль месяц боевая обстановка на фронте начала изменяться постепенно в пользу добровольческих частей. Рекрутское депо в Либавском военном порту (бывшем имени Императора Александра III) посылало пополнение за пополнением на фронт и за это время удалось его укрепить на восток настолько, что левый фланг мог начать продвижение на север, причем задача русского отряда была продвигаться на север, занимая пространство между левым флангом Ландесвера и морем.
2-го марта русский отряд силой в 120 штыков впервые участвовал с некоторыми ландесверными частями в налете на гор. Виндаву. В операции участвовал ударный отряд Мантейфеля 800 штыков при 2-х орудиях, рота Радена— 150 штыков, рота Клейста—200 штыков и эскадрон Гана.
Для этого части, находившиеся в 40—50 верстах южнее Виндавы, были посажены на подводы и продвинулись в одной колонии до имения Зурс, на берегу реки в 15 верстах от Виндавы. Тут произошел ночью первый авангардный бой, во время которого командир Ландесвера майор Флетчер, был ранен в голову и в бок, но, после перевязки, остался в строю и продолжал руководить операцией.
В семь часов утра главные силы подошли к городу с юга, рота Клейста произвела обходное движение с востока по правому берегу реки Виндавы, а эскадрон Гана шел по берегу моря и должен был войти в город с запада.
Бой продолжался около 3-х часов. Большевики стреляли из пулеметов и винтовок из-за заборов и из домов. Артиллерии у них не было, а потому они долго обороняться не могли и уже в полдень город был в руках добровольческих частей. Насколько неожиданно было это наступление на Виндаву, видно из того, что в лютеранской кирке на тот же вечер большевиками был назначен маскированный бал.
На четвертый день после взятия Виндавы получено было известие, что большевики перешли реку Виндаву севернее города Гольдингена, где оставлено было очень мало войска под командой графа Эйленбурга. Красные обходом города с запада грозили захватить весь небольшой гарнизон. Майор Флетчер оставил тогда в Виндаве только роту Радена, а сам отправился на выручку Гольдингена, посадив свои части на обывательские подводы. Несмотря на поспешность отправки, большевики узнали об этом и, когда наши части подошли, положение города оказалось уже обеспеченным. Большевики уже очистили западный берег реки и в окрестностях след их простыл и только значительные повреждения центра города и колокольни свидетельствовали о силе большевистского артиллерийского обстрела.
Но уже через несколько дней большевики вновь произвели энергичное наступление на город Виндаву. Донесения оттуда давали мало надежды на возможность гарнизону удержаться в городе. В проливной дождь наши части вновь были посажены на подводы и отправлены на выручку Виндавы. Но на полпути было получено сообщение, что гарнизону Виндавы удалось не только отстоять город, но и удачным обходным движением лесными дорогами обойти бронированный поезд и разрушить на восток от него железнодорожный путь, после чего поезд большевиками был брошен.
Наши части вернулись вновь в Гольдинген. К этому моменту русский Либавский отряд усилился влитием в него русской роты балтийского Ландесвера под командой капитана Дыдерова. Из слившихся частей были сформированы две роты, рота Дыдёрова и пулеметная рота шт.-кап. Эшкольц. Кроме того, к отряду прибыло из Либавы два взвода кавалерии, кадр для формирования батареи и необходимый обоз. Благодаря неимоверным усилиям и умелости заведующего хозяйством отряда, подполковника Бириха, материальная часть значительно улучшилась.
Усиленный, таким образом, отряд мог уже получить самостоятельную задачу при следующей самой крупной операции, начавшейся 13 марта наступлением от Гольдингена на восток до Туккума и закончившейся 18 марта взятием города Митавы.
Наступление велось одновременно отдельными колоннами, причем начальникам отдельных колонн давалась только задача достижения известных целей с предоставлением самой широкой инициативы.
Северная колонна, силой в 1200 штыков, под командой лейтенанта Мантейфеля с его ударным отрядом должна была подойти к Туккуму по дороге ведущей севернее Московско-Виндавской ж. д.
Вторая колонна Эйленбурга силой в 800 штыков шла южнее и должна была подойти к Туккуму с юго-запада.
Русский отряд силой в 250 человек должен был идти еще южнее в восточном направлении и выйти на дорогу из Туккума к Митаве верст 20 на юг от Туккума.
Еще правее шел латышский отряд Баллода силой в 2000 штыков, через местечко Фрауенбург на уездный город Доблен.
Связь между русским и латышским отрядами должна была бы быть поддержана вольным эскадроном Энгельгарда. Но он не будучи военным, этой связи установить не сумел и она была установлена независимо от него, но с запозданием в три дня.
Правее Баллода, по линии железной дороги от Муравьева к Альт-Аутцу продвигалась германская Железная дивизия майора Бишофа, силой в 4000 штыков, южнее его шла гвардейская резервная дивизия.
Быстрее всех продвинулась северная колонна и уже 15 марта в 9 часов утра вошла в Туккум, откуда большевики бежали в паническом страхе.
Вторая колонна Эйленбурга встретила сопротивление у мызы Самитен, где большевиками был разрушен мост, вследствие этого они в ночь с 14-го на 15-е марта несколько часов здесь задержались.
Русский отряд, наткнувшись уже в 25 верстах от Гольдингена на передовые посты большевиков, преследовал в первый же день похода красных от Вормена до мызы Шедена. Здесь они задержались. В 11 часов вечера отряд с боем продвинулся к имению, но большевики, пользуясь темнотою, успели бежать, бросив много имущества и несколько пулеметов. На следующий день, поддерживая влево — вплоть до боя у мызы Самитен — связь с колонною Эйленбурга, русский отряд весь день и всю следующую ночь не останавливаясь продвигался вперед, не встречая по лесным дорогам сопротивления. После дождей предыдущих дней наступили сильные морозы до 15 Р. Дороги обледенели и движение орудий, кухонь и обоза было весьма затруднено. Часто приходилось останавливать всю колонну, чтобы вытащить из канавы орудие или подводу. Несмотря на эти задержки, колонна к рассвету подошла к реке Абау южнее Туккума, потеряв связь влево с отставшей вследствие боя колонной Эйленбурга и не установив связи вправо с колонной Баллода, отставшей предположительно верст на 30.
На берегу реки Абау удалось окружить имение Фридрихсберг, где большевистский комитет укладывал свои архивы на подводы для бегства. Члены комитета защищались оружием, но дом был скоро взят добровольцами. В доме оказалось двое убитых, один покончил с собою самоубийством, остальные были арестованы и переданы военно-полевому суду, который вынес шестерым смертный приговор, а двух оправдал. Этот комитет, как было установлено, руководил в свое время разграблением соседнего имения, причем арендатор и его дочь были расстреляны. Вещи убитого арендатора были найдены в канцелярии комитета.
На реке Абау отряд задержался до восстановления связи с Эйленбургом, который после удачного боя продвинулся вперед, а на следующий — третий день похода перешел реку и продвинулся на восток до станции Шлампен Московско-Виндавской ж. д., 16 верст южнее Туккума.
В нескольких верстах от этой станции оказалось единственное имение, в котором помещик уцелел. Он был своими рабочими допущен в члены коммуны, причем ему ввиду его образования и лет был предоставлен пост секретаря коммуны с правом пользоваться для себя и для дочери двумя комнатами в своем барском доме. По его словам коммунистическое учение, вначале встреченное рабочими восторженно, потерпело полное крушение, когда рабочим было объяснено, что поросята, рождающиеся от их собственных свиней, не составляют их частной собственности, а подлежат раздаче равномерно между всеми членами коммуны. Коммунистам после этого не удалось восстановить своего влияния и рабочие сами желали возвращения к нормальным условиям.
Из Шлампена русский отряд установил вновь твердую связь со штабом майора Флетчера, находившагося уже в Туккуме. Он вошел в город вместе с первой колонной и, узнав, что большевики только за несколько часов перед тем увели из Туккумской тюрьмы значительное число лиц из интеллигенции и мелких собственников, походным порядком по дороге к Шлоку послал им вдогонку добровольцев, которые их нагнали и освободили. Но масса трупов, наскоро зарытых в городе и в окрестностях, громко говорили о жестоком терроре, который господствовал здесь в течение двух месяцев.
Между тем положение русского отряда, выдвинувшагося вперед, становилось в Шлампене весьма критическим. Телефон на станции не был разрушен и удалось установить телефонную связь со станциями южнее лежащими, где находились еще большевики. Из подслушанных разговоров можно было установить, что в Митаву прибыл какой-то русский кавалерийский полк из Казани и что он направлен на Туккум. Явно было из телефонных разговоров, что потеря Туккума, где раньше находился их штаб, очень всполошила большевиков.
Разъезды упомянутого выше полка уже в следующую ночь появились у нашей передовой заставы и начали нас обходить с правого фланга. Опасность обхода была тем более велика, что вольный эскадрон Энгельгарда не выполнил своей задачи наблюдения за пространством между русским отрядом в Шлампене и отрядом Эйленбурга, стоявшим 15 верст северо-западнее, поэтому, когда этот отряд без достаточной разведки означенного эскадрона продвинулся южнее, то наткнулся на засаду и потерял при этом несколько добровольцев убитыми.
В виду полной неустойчивости всего положения выдвинувшихся до Туккума ландесверных частей, майор Флетчер решил молниеносным ударом нагрянуть на Митаву и взять ее врасплох, не дожидаясь подхода с запада вдоль железной дороги Железной дивизии Бишофа. В ночь с 17 на 18 марта походная колонна добровольческих частей выступила из Туккума, имея в голове русский отряд.
У водяной мельницы Малеймуйже в 10 верстах южнее Шлампена головной взвод кавалерии наткнулся на засаду большевистской спешенной кавалерии, засевшей в овраг по обе стороны от дороги и открывшей в 10 часов вечера при лунном освещении огонь из пулеметов и винтовок по походной колонне. Произошло среди обывательских подвод некоторое замешательство, но присутствие духа командира батареи, капитана Андерсона, быстро спасло положение. Он сразу приказал выкатить на поле одно орудие и начал прямой наводкой стрелять по неприятельской цепи.
Одновременно часть роты с пулеметами рассыпалась в цепь и вскоре неприятельский огонь начал слабеть и прекратился. Когда мельница была занята, то и след от большевиков простыл. Засим русский отряд был направлен на восток к Кальнецемскому мосту чрез реку Курляндская Аа заслоном и имел здесь на следующий день продолжительный бой с укрепившимися в старых окопах военного времени большевиками. Защищаемая таким образом с фланга и с тыла колонна Ландесвера могла ускоренным аллюром продвинуться прямо на Митаву. В шести верстах от Митавы произошел небольшой бой, но вскоре большевики, охваченные паническим страхом, бежали, оставив в Митаве массу имущества и санитарный поезд. Единственное, что они успели сделать — это арестовать заново и вывезти массу заложников из тюрем из числа интеллигенции. Следующая ночь была чрезвычайно холодная и заложников гнали пешком по мерзлому шоссе в той одежде, в которой их застали. Многие старики и старухи не выдержали и падали в пути; их приканчивали выстрелами или прикладами. Очень немногим удалось в пути бежать и скрыться в лесу. Остальные в неимоверно истощенном состоянии, пройдя 40 верст без остановок, были брошены в Рижские тюрьмы. Здесь свирепствовал сыпной тиф и немедленно интеллигентные женщины из числа заложников были назначены на работы стирки белья тифозных больных.
После взятия Митавы первый день прошел спокойно. Производилась чистка города и разыскивались многочисленные трупы расстрелянных большевиками, которые, едва зарытые в землю, заполняли дворы и сады вокруг губернской тюрьмы.
Однако, положение города оставалось весьма критическим. Он был взят налетом. В тылу на запад от Митавы находились большевистские войска, отступавшие от Альт-Аутца и Доблена под давлением железной дивизии и латышей. Положение этих частей было бы безвыходным, если бы имелось больше добровольческих частей для окружения их; теперь они, охваченные паникой, ринулись в юго-восточном направлении через г. Бауск к Западной Двине, но до того момента, когда определилось направление их отступления, они представляли серьезную угрозу Митаве. Отколовшиеся от большевистских сил банды долго еще мешали сообщениям между Митавой и Туккумом, где оставлен был весьма незначительный гарнизон, находившийся постоянно под угрозой нападения со стороны Шлока.
Действительно, большевики произвели нападение на Туккум с востока. Гарнизон города состоял из 35 штыков сборной команды и 50 человек саперной роты Штромберга. Большевики заняли высоту, господствующую над городом с севера, и поставили один пулемет. Случайно один из сапер выстрелил в направлении наступавших ружейной гранатой. Граната разорвалась в 20-ти шагах от пулемета с присущим ей треском, но без дальнейшего вреда. Прислуга большевистского пулемета сразу прилегла, а затем бежала, бросив пулемет. Саперы с криками ура бросились на высоту, захватили пулемет и повернули его на бегущих большевиков, после чего последние туда больше не возвращались.
На второй день после взятия Митавы большевики неожиданно повели наступление на город с востока, подойдя к самому предместию с двумя бронированными поездами и несколькими броневиками.
Митавский гарнизон только что расположился отдыхать после боев и переходов последних дней, когда его вызвали к мостам по тревоге. Оборона шоссейного моста была поручена русскому отряду, которому удалось отбить две серьезные атаки, после чего большевики уже ограничивались обстрелом города из своих поездов.
Город был на этот раз спасен и русский отряд за это дело стал пользоваться большой популярностью среди жителей Митавы.
Позже приезжал к начальнику отряда министр Внутренних Дел Латвии д-р Вальтерс и передал официально благодарность Латвийского Правительства за спасение Митавы.
Но уже через два дня было установлено появление новой угрозы городу с севера. Большевики, перейдя ниже Митавы реку по льду, начали накапливаться в лесах, окружающих город. 22-го марта туда был направлен русский отряд, к которому была придана германская добровольческая пулеметная рота. Бой начался в пяти верстах от города около мызы Шведгоф.
Противник, засевший на опушке леса, сперва открыл оживленный ружейный огонь, но, благодаря значительному превосходству нашего пулеметного огня, принужден был сперва отступить, а затем бежать. Преследование велось энергично на расстоянии 12 верст и привело к полному очищению западного берега реки. Удалось установить, что наши две небольшие роты привели в паническое бегство весь 15-й латышский советский полк, который, войдя в деревню, где стоял батальон 10-го полка, увлек и его в свое бегство.
Теперь все части ожидали немедленного наступления на Ригу. Большевики в эти дни были настолько убеждены в этом, что спешно начали эвакуировать Ригу. Улицы, по которым большевики предполагали отступать, очищались от всех жильцов-буржуев. Последние все выводились на улицу, где распределялись на три категории: первая к немедленному расстрелу, вторая к заключению в тюрьме и третья к выселению в предместия, в концентрационные лагеря и на низменные острова на Двине. В эти дни свирепствовал в городе самый жестокий террор. Расстрелов было столько, что солдаты отказывались производить их и эта работа поручалась коммунистическим девушкам-доброволцам, которые находили особое удовольствие в истязании своих жертв до окончательного их расстрела.
Во всяком случае настроение большевиков в это время было таково, что о серьезной обороне Риги они не только думать не могли, но и не хотели, войска же добровольческих частей рвались в бой, т. к. у каждого были близкие родственники или друзья в Риге.
Несмотря на такое настроение мы провели целых два месяца на позициях по левому берегу Курляндская Аа от Бауска до Шлока с небольшими тэт-де-понами впереди Митавы и Кальнецема на правом, восточном, берегу реки. Митава с упомянутым тет-де-поном занята была железной дивизией майора Бишофа, со штабом в Митаве. Южный участок от Митавы до Бауска занимала германская гвардейская резервная дивизия со штабом в имении Гросс-Платен. Северный же участок от Митавы до Шлока оборонялся добровольческими частями, причем латыши занимали Кальнецемский тэт-де-пон. Ландесвер стоял севернее до моря, а русский отряд имел сторожевое охранение по реке Курляндская Аа от Кальнецема до Митавы. Штаб майора Флетчера находился в Туккуме.
Во время этой стоянки удалось определить те большевинские силы, которые защищали фронт рижского плацдарма от моря до западной Двины у Фридрихштадта. Севернее Митаво-Рижского шоссе стояли почти исключительно латышские полки силой в среднем в 800 человек, всего приблизительно 6 полков или две дивизии с соответствующей артиллерией. Последняя была русская, батареи были 4-х орудийные и не более двух на дивизию, стреляли оне хорошо, но снарядов было очень мало.
На фронте против Митавы имелись по крайней мере две батареи гаубичные. На участке южнее шоссе стояли русские советские полки, а именно 97-й, 98-й и 99-й, составлявшие Новгородскую дивизию. Тут же находилось и два или три латышских полка. Артиллерии при этих частях было мало, не более батареи на дивизию. Равномерно по всему фронту распределены были коммунистические роты, хорошо одетые, оборудованные и вооруженные, чего нельзя было сказать про мобилизованные латышские части. Задача этих рот состояла, главным образом, в принуждении мобилизованных частей держаться на позициях. Кроме того, у большевиков сформирован был интернациональный батальон, как говорят, под командой германского матроса. Этот батальон появлялся на Олайском фронте против Митавы. Всего можно полагать, что рижский плацдарм защищался армией силой приблизительно в 10—14 тысяч человек на фронте. Сила же наступавших «белых», включая ландесвер, железную дивизию и германскую гвардейскую дивизию едва ли достигала 10.000 на фронте, в тылу же находилось несоответственно большое число людей на довольствие, так например, ландесвер, имея на фронте в лучшем случае 3500 людей, довольствовал из котла в тылу около 20.000, включая сюда всякие хозяйственные и санитарные учреждения.
Причин для задержки добровольческих частей на линии Митавы было несколько:
Во 1-х, нельзя забывать, что Митава была взята налетом, что тыл поэтому не был обеспечен от нападения банд.
Во 2-х, требовалось известное время для исправления путей сообщения, для налаживания снабжений и присылки пополнений.
В 3-х, вопрос о снабжении изголодавшейся Риги продовольствием в случае взятия города не нашел еще удовлетворительного разрешения, в особенности ввиду невозможности пользоваться морским путем, так как благодаря холодной весне, в море было еще много льда.
В 4-х, германское правительство не желало, при создавшихся политических обстоятельствах, разрешить германским частям идти далее линии реки Курляндская Аа, т. к. оно смотрело на всю операцию лишь, как на средство обеспечить свои восточные границы от нападения со стороны большевиков, а эта цель была уже достигнута взятием Митавы в достаточной мере.
В 5-х, наконец, правительства Антанты не могли согласиться на вопросе, кому и когда освободить Ригу. Инструкции, которые ими давались германскому командованию на местах, были крайне противоречивого характера.
Позиционная война, пока река была покрыта льдом, являлась для добровольческих частей, растянувшихся в одну длинную линию, почти без резервов в тылу, очень утомительной задачей.
Поздно наступивший разлив облегчил задачу, но одновременно появились случаи сыпного тифа, грозившего принять характер эпидемии. Умер от тифа помощник начальника русского отряда — полковник Рар, пользовавшийся всеобщим уважением и доверием всех чинов отряда. В середине апреля отряд был уведен в тыл для дезинфекции и приведения себя в порядок. К тому времени стали подходить пополнения из Либавы и Виндавы, были получены орудия, началось формирование гаубичной батареи, от Латвийского Правительства получены по реквизиции лошади из Добленского уезда, вообще, отряд начал видимо усиливаться. Необходимо было еще наладить получение пополнений из бывших русских военнопленных, находившихся в Германии. Попытки вывезти их оттуда, несмотря на разрешение держав согласия и на содействие германских властей, всегда разбивались об какое-нибудь мелкое препятствие, а потому командир русского отряда решил ехать лично в Берлин для организации дела.
Неожиданно в Либаве в середине апреля разыгрались политические события, имевшие серьезные последствия на развитие дальнейших событий в Прибалтике.
Ударный батальон балтийского ландесвера, отведенный в Либаву на отдых, 16 апреля сверг министерство Ульманиса и арестовал некоторых членов министерства. Поводом послужило недоверие балтийских фронтовых частей к министерству вообще и к двум министрам Залиту и Гольдману, в особенности. Последние обвинялись в сношениях с большевиками, а потому войска желали их удаления. «Бунт», совершенно неподготовленный, руководимый некоторыми очень молодыми, политически неопытными офицерами ударного отряда ландесвера, во главе которого стояли некоторые члены семьи Мантейфелей, оказался ударом в пустую. На место свергнутого министерства нельзя было найти нового. Военные и дипломатические миссии союзников явно стояли на стороне министерства Ульманиса и вначале не желали вовсе разговаривать с другими группами. Только американская миссия заняла более примирительную точку зрения и старалась создать коалиционное министерство между сторонниками Недриса, латышского писателя и националиста, выдвинутого ландесвером, и свергнутого Ульманисом. Но коалиция не удалась, министерство Недриса, поддержанное германскими оккупационными властями, не было признано союзниками, а Ульманис продолжал играть роль изгнанника.
Дело не прошло без столкновений. В первый день переворота солдаты одной германской добровольческой части ворвались в расположение латышских частей в район военного порта и, обезоружив латышей, ограбили их. С другой стороны латыши арестовали Недриса, тайно увели его за город, откуда ему с различными приключениями удалось бежать в одной рубашке и добежать в таком виде к ближайшему германскому посту.
Все эти события не могли не усилить вражды между различными национальностями и вызвать недоверие союзников к ландесверу и прибалтийским немцам вообще. Озлобление латышей было особенно сильно против ландесвера и семьи Мантейфелей, из которых командир ландесвера пал при взятии Риги в мае 1919 г., а его отец был убит какой-то бандой осенью того же года.
События в Либаве, к счастью, мало отразились непосредственно на фронте. В перевороте участвовал только ударный отряд Мантейфеля, стоявшие на фронте ландесверные части в нем не участвовали и отношения между ними и латышскими частями остались и после этих событий корректными.
Между тем, начальнику Либавского отряда удалось в Берлине, при содействии объединившихся для этой цели русских в Берлине, организовать отправку русских пополнений из концентрационных лагерей в Германии. Сенатор Бельгард взял на себя тяжелый труд руководить этим делом, требовавшим большого дипломатического такта, чтобы уметь примирить требования представителей Антанты с требованиями германских военных властей.
Со второй половины мая перевозка пополнений наладилась и отряд начал разрастаться.
Между тем, на фронте опять начались военные операции. 16-го мая русский отряд, сменив часть латышских рот, занял совместно с латышами Кальнецемский тэт-де-пон. С 18 по 20 мая большевики сильными повторными атаками старались сбить нас, направляя главные свои силы против правого участка, занимаемого русскими. Все атаки были отбиты с большими потерями для большевиков. Из показаний пленных выяснилось, что непосредственно от Троцкого был получен категорический приказ занять мост, т. к. большевики вполне правильно оценивали значение Кальнецема, как угрозы Риге. На 22 мая, по собранным разведкою сведениям, ожидалось новое наступление большевиков. Командир ландесвера решил предупредить это неожиданным переходом в наступление со своей стороны.
В 1 час 30 мин. ночи 22 мая балтийский ландесвер, имея ударный отряд во главе, неожиданно атаковал большевиков и уже к 3 часам ночи, пробившись к ним в тыл, начал ускоренным маршем поход на Ригу с таким расчетом, чтобы занять городские мосты через Двину раньше, чем отступавшие большевистские части могли поспеть туда. Русский отряд вместе с латышами под командой полковника Баллода пошел обходным путем по южному берегу озера Бабит. По реке Курляндская Аа направилась сильно вооруженная речная флотилия на специально приспособленных для сего речных пассажирских и буксирных пароходах. Севернее реки по берегу моря от Шлока двинулись латышские и ландесверные части. Одновременно двинулась из Митавы по шоссе железная дивизия Бишофа. Германские части не имели от своего Правительства разрешения участвовать в Рижской операции, но, ввиду наступления ландесвера, принуждены были для обеспечения своего фланга продвинуться на новые позиции, что ими и было исполнено.
В два часа дня Мантейфель с ударным отрядом подошел к деревянному городскому, бывшему понтонному, мосту, одновременно по Митавскому шоссе к железнодорожному мосту стали подходить бронированные автомобили майора Бишофа. Большевики в Риге были застигнуты врасплох. Они узнали о приближении белых лишь, когда они с боем вошли в западные предместья города. На деревянном мосту произошел короткий бой, причем пал командир эскадрона граф Рейтерн-Нолькен. Ударники ворвались в город с Мантейфелем во главе, который при этом был убит, и поспешно направились к ближайшей тюрьме, чтобы спасти заключенных там заложников, в других же тюрьмах большевики успели многих перебить, в том числе женщин, нескольких пасторов, других же увезли из города на грузовиках для отправки в Москву заложниками, откуда они вернулись лишь в мае 1920 года.
К шести часам дня в город вступил русский отряд и занялся очищением северных частей города, включая и Царский Лес, куда собралась масса большевиков. Трудно было организовать с утомленными войсками фактическую охрану частного имущества от грабежа. Это более или менее удалось несмотря на нахождение именно в северном участке холодильника с припасами и винного склада на водочном заводе Вольфшмидта.
На следующий день работа по очистке северных предместий от большевиков продолжалась и распространилась до устья реки Двины у Мюльграбена, Магнусгофа и на левом берегу реки Больдераа, причем была захвачена значительная военная добыча, в том числе и один вполне исправный броневик.
Пленных была масса, т. к. большая часть мобилизованных большевиками солдат бежали из своих частей и сотнями сдавались в плен. Их всех сконцентрировали на заводе «Проводник».
26-го мая русский отряд покинул Ригу для преследования большевиков, отходивших по Псковскому шоссе. Задача отряда состояла в обходе лесными дорогами станции Роденпойс для содействия отряду Эйленбурга, направившагося туда же по шоссе. Недалеко от станции Роденпойс коммунистическая рота, засев в густом лесу, произвела неожиданное нападение на продвигавшуюся по гати колонну. Несмотря на своевременное предупреждение дозорными, часть не успела по местным условиям вовремя развернуться и имела сравнительно значительные потери ранеными и в особенности лошадьми. Убит был командир эскадрона ротм. Родзевич и несколько артиллеристов и выбыл из строя вследствие ранения начальник отряда.
Но бой, благодаря доблести батареи, стрелявшей прямой наводкой под градом пуль, окончился в нашу пользу и большевики, прекратив огонь, бежали. Вскоре к нам подоспели подкрепления из латышских частей, по шоссе продвинулся Эйленбург и ст. Роденпойс к вечеру была в наших руках.
Преследование большевиков продолжалось и в следующие дни до линии реки Лифляндская Аа.
В городе в это время быстро восстановлялась жизнь. Впечатление при взятии Риги от душевного и физического состояния горожан было удручающее. Рассказы о большевистском режиме, о терроре и о лишениях превосходили все, что проникло до тех пор в печать. Рассказы эти подтверждались при находке массы расстрелянных и изуродованных трупов. Ко всем бедствиям присоединились форменный голод и эпидемия тифа.
На фоне всеобщего бедствия особенно ярко выделяется картина празднеств в дворянском доме по поводу свадьбы дочери главного комиссара Стучки. Масса гостей съехалась по этому поводу со всех концов России и, говорят, никогда еще и нигде, ни в одном зале не видно было такого ослепительного количества дорогих камней и драгоценностей, как на гостях товарища Стучки.
После взятия Риги майор Флетчер, как главнокомандующий, назначил градоначальника и начальников отдельных управлений города. Сюда вернулись многие полицейские чины, служившие во время германской оккупации. К сожалению, одновременно вернулись и многие нежелательные элементы, своими действиями подрывавшие авторитет вновь назначенных высших чинов. Почти одновременно прибыли в Ригу и военные миссии союзных держав и американская продовольственная комиссия. Последняя начала сразу снабжать жителей давно невиданным белым хлебом и организовала образцовые кухни для детей младшего и школьного возрастов. Вскоре переехало в Ригу и правительство Недриса. Но уже через две недели вся обстановка резко изменилась. В начале июня при преследовании большевиков, ландесверные части неожиданно наткнулись южнее г. Вендена на передовые посты эстонцев, уже очистивших северную часть Венденского и Вольмарского уездов от большевиков. Ландесвер полагал, что встретит у эстонцев поддержку. Но не то случилось. После нескольких случайных выстрелов между передовыми постами, эстонцы выдвинули свой бронированный поезд, началась перестрелка и ландесвер, перейдя в наступление, прогнал эстонцев из города и занял Венден. Одновременно начались с помощью союзных миссий переговоры между сторонами, приведшие 9-го июня к соглашению, оформленному протоколом, подписанным обеими сторонами с согласия представителей английской, французской и американской военных миссий. По этому соглашению эстонцы обязались очистить латвийскую территорию и отойти к своим этнографическим границам.
Этот протокол был послан в Ревель на утверждение главы всех союзных миссий, английского генерала Гоффа. Совершенно неожиданно для всех, он, вместо утверждения протокола, прислал от себя 15-го июня в ультимативной форме новые требования к балтийскому ландесверу, которые этот считал для себя неприемлемыми. Требовалось, чтобы балтийские добровольческие части отошли на рижские позиции и чтобы министерство Недриса было смещено и заменено министерством Ульманиса.
Требования эти, сами по себе тяжелые, могли послужить однако базой для дальнейших переговоров. Положение ландесвера, если бы он отошел на рижские позиции, было чрезвычайно выгодное для продолжения переговоров и следовало предоставить эстонцам инициативу наступления на Ригу. И материальное и моральное преимущество было бы на стороне ландесвера. Вместо того, майор Флетчер под сильным давлением крайних германофилов и редактора газеты «Rigasche Zeitung» д-ра Серафима решил предупредить готовившихся к наступлению эстонцев и сам в день окончания перемирия, 20-го июня, у Вендена перешел в наступление.
.......... продолжение следует.....
, выступление Владимира Ильича на с’езде Швейцарской соц. партии в Цюрихе (1916 г.) дали вполне ясное представление о нашей большевистской позиции.
