Валентин ФАЛИН Неусвоенные уроки
беседа Саввы Васильевича Ямщикова с видным политическим деятелем, дипломатом и историком Валентином Михайловичем Фалиным
27.06.2008
Часть I
— Валентин Михайлович, вы из людей старшего поколения, прожили большую жизнь. Мне интересно, что вы считаете в ней — я понимаю, что рассказать обо всем сделанном и увиденном вами нереально, — самым важным?
— Спасибо, Савва Васильевич, прежде всего за приглашение поучаствовать в беседе с вами и за те добрые слова, которые я услышал. Отвечая на ваш вопрос, я хотел бы процитировать рано погибшего Александра Вампилова. Он написал однажды: «Театр никогда не умрет, люди не перестанут валять дурака». Вот, наблюдая нынешнее и оглядываясь на прошлое, я непрерывно задаю себе один вопрос: почему политики — и не только политики — так боятся правды? Почему они от нее бегут, как черт от ладана? Чем и кому она мешает? Один умный врач и одновременно писатель когда-то зафиксировал, что все самые значительные откровения по поводу того, как людям могло бы помочь добрососедство, были написаны еще в античные времена. До сих пор ничего из этих заветов не реализовано, потому что каждый ждет, что начнет их реализовывать кто-то другой, а не он сам.
Отвечая коротко на ваш вопрос, я бы отметил несколько рубежей. Во-первых, это 37-й год. Каждый день мы ждали, что ночью постучатся в дверь и войдет команда, которая увезет моего отца или, может быть, всю семью в неизвестную темную дыру. В ожидании этого отец сжег из своей библиотеки — у него было довольно обширное собрание где-то полторы или даже, может быть, больше двух тысяч разных книг — наряду с классиками марксизма собрания сочинений Троцкого, Бухарина и еще множества других. Книги авторов, которые уже в 30-е годы были объявлены отступниками, и так далее. Я вместе с ним носил корзины в подвал дома, мы жгли всё это в топке. Тогда я лишился одного чувства, свойственного нормальным людям, — чувства страха. Затем наступил период, когда мы жили с ощущением, что скоро грянет катастрофа, война будет. Жили в обстановке вот этого удивительного, пронизывающего все поры общества, всю атмосферу, которой мы дышим. Каждый день мы просыпались и задавали себе вопрос: а не грянул ли момент, из которого потом родится буря?
В 14 лет я поступил в Московскую пятую специальную артиллерийскую школу, где готовили курсантов артиллерийских училищ — по-нынешнему кадетов. В 15 лет я попал в рязанские лагеря — нас вывезли туда в ночь с 21 на 22 июня 41-го. Мы прибыли на пункт разгрузки, нам навстречу бежал капитан с криком, что началась война. В этот момент все ребята — я был самым младшим в этой команде — тоже закричали. Мы готовы были ринуться обратно на судно и мчаться на фронт. Но был дан приказ разгружаться, разбивать палатки, брать в руки лопаты и рыть окопы вокруг лагеря: ожидали, что немцы выбросят десанты. Вот тогда впервые я познакомился с тем, что такое артиллерия — артиллерия в резерве Главного командования. И тогда я оглох на правое ухо. Но эта артиллерийская эпопея кончилась довольно быстро: по приказу Сталина все силы эвакуировали из Москвы. Мне не исполнилось 16 лет, и у меня не было паспорта. Меня передали родителям для того, чтобы я с ними уехал.
Так началась другая страница: в 15 лет я, в сущности, приступил к трудовой жизни — сначала на лесоповале, потом на электростанции. С 42-го до конца войны, вернувшись из эвакуации, я работал на московском заводе «Красный пролетарий». Я вытачивал там всё, что только можно было выточить по токарной части высшей квалификации: калибры, детали для самых сложных приборов. Весной 1945 года пришло известие, что война изъяла из нашей семьи двадцать семь человек. Под Ленинградом находилась деревня, где родился и какое-то время жил мой отец — до 12 лет, пока не начал работать. Из двухсот с лишним домов не осталось целым ни одного, кроме перекосившейся избы. Из примерно тысячи трёхсот человек, живших в этой деревне, после войны вернулись только двое: один солдат без ноги и моя тетка. У тетки было пятеро детей — все пятеро погибли, убили и мужа. У другой тетки было четверо детей, все они вместе с её мужем погибли, а с ними и моя бабка.
— А как они погибли?
— Моего двоюродного брата застрелили — он пытался зайти в дом без спроса. Ему было неполных 5 лет. А остальных гоняли через лес по гатям — это были настеленные бревенчатые дороги через лес, люди должны были пройти по ним толпой. Взорвутся — значит, есть мины. Не взорвутся — могут и немцы идти. К концу этих походов в живых остались одна моя тетка и ее дочь — все остальные погибли.
Когда пришло известие о том, какая коса прошлась по моим родичам и своякам, я задал себе вопрос: а как такое могло случиться? Ведь я с детства был наслышан о немецкой культуре. У меня была соседка по дому, которая начала меня учить немецкому языку, когда мне было пять лет. Она знала пять языков, но почему-то выбрала именно немецкий. Дело случая? Я читал бесконечные переводы с немецкого на русский и даже какие-то вещи на немецком, которые мне Анна Григорьевна Горева давала. Я ставил себе вопрос: как могло случиться, что нация, которую мы принимали за образец порядочности, нация, которая дала мировой культуре великих светочей, — как она могла дойти до такой низости, чтобы всё, что попадало на пути живого, уничтожать и ломать?
И тогда я решил, что должен докопаться до этих причин. Поступил в Институт международных отношений. В институтской библиотеке были трофейные книги из Германии. Я прочитал сотни томов и по экономике, и по культуре, и по искусству, и по политике, чтобы понять, с кем я имею дело. Если откровенно говорить — не понял. Не понял, как в течение всего нескольких лет можно было так переродиться. И вот тогда я начал копаться в истории вообще и открыл для себя в архивах уже здесь, в Москве, что русофобия — это страшнейшее зло, с которым Россия имела дело на протяжении практически всего своего существования. Монголотатарское нашествие; Польша, которая в это же время за счет русских земель удваивает свою территорию; Литовское княжество уже в десять раз увеличивает свои владения за счет России. Нас всё время хотели общипать, обкорнать, обокрасть! И тем, кто хочет эту историю переделать, я задаю вопрос: вы желаете по-новому взглянуть на те вещи, которые нас окружают, на то, что вокруг нас происходит, — или продолжаете ту же страшную русофобскую линию?
1348 год. Римский Папа издает буллу о Крестовом походе против Руси. Ни коммунизма, ни социализма не было тогда и не предвиделось. Православная вера считается грехом, который искореняют вместе с его носителями. На это подряжают поляков, литовцев. Ту церковную дань, которую они должны платить Риму, им возвращают для того, чтобы они вооружались против Руси. Та же курия Римская финансирует поход Мамая на Русь, на Куликовскую битву. Было снаряжено литовское войско, которое не успело к этому сражению. Не буду дальше вдаваться в историю, только отмечу несколько моментов. Когда четко обозначилась черта русофобии в британской политике, в России приходит к власти Елизавета Петровна. За ней ухаживают британский посол Финч и французский Шетарди. Француз преуспел. Елизавета одарила его бриллиантовым кольцом стоимостью миллион тогдашних рублей. Тогда Финч начинает ухаживать за будущей Екатериной II, которая была на содержании английской разведки. Когда она стала императрицей, то вышла из-под их влияния. Позднее англичане начали подбираться к Павлу, а когда он им не угодил, приняли участие в заговоре и удушили императора. Кстати, возникает вопрос: почему Николая II объявили святым, а Павла нет? Или, скажем, Петра III, или Василия Петровича и Ивана V?
Я не хочу касаться всех вещей досконально. Нужно только осветить центральный момент — почему у Руси, у России, у Советского Союза была такая трудная судьба? Когда Кутузов изгнал Наполеона с территории России, он сказал: «Вот здесь остановка. Дальше не пойдем». Тут историки ставят точку. А точку не надо ставить. Почему он это сказал? Кутузов считал, что у Англии должен быть противовес в лице Франции.
Враждебность Англии к России, причем на протяжении не лет, не десятилетий, а веков, мы прослеживаем практически по сию пору. Я об одном только напомню. Говоря о войне, в которой противоборствовали Россия и Пруссия, считали, что это региональный конфликт, — ничего подобного. Это была мировая война: в ней участвовали Франция, Англия, Сардинское королевство. Из этой войны Россия вышла победительницей, а Франция потеряла все свои владения в Индии, Канаду, часть Луизианы и другие территории. Говорят, что Россия была признана мировой державой в результате решающего вклада в победу над Наполеоном. Так вот, с этого момента, если вы проследите всё, что происходило в российско-британских отношениях, — абсолютно четко видны этапы той вражды, которую англичане, как они это умели, капитализировали, действуя чаще чужими руками. Крымская война — тоже мировая, она ведь не одним Крымом ограничивалась. В Крыму погибли с обеих сторон около 500 тысяч человек. Но одновременно англичане вместе с французами пытались взять Мурманск, прорваться через Балтийское море к Петербургу. Они дважды атаковали Петропавловск-на-Камчатке, пытались закрыть нам выход через Амур в Тихий океан.
Первую мировую войну англичане рассматривали как продолжение Крымской. Этому, правда, предшествовали другие события. Первое случилось в 1878 году, когда мы освобождали Болгарию. Англичане поставили ультиматум: если хотя бы один русский солдат ступит на улицы Стамбула, тогда еще Константинополя, Англия и Австро-Венгрия объявят России войну. И мы остановились.
Англия заключила в 1903 году союзный договор с Японией. И подвигла Японию на Русско-японскую войну 1904—1905-х годов. В это же время между прочим с англичанами сотрудничали США.
Вернусь к Крымской войне. Под ее шумок американцы захватили Гавайское королевство. Почему? Гавайское королевство, оказывается, симпатизировало России — не должны были Гавайи попасть под наше влияние и тем более под наш контроль. Так что, когда мы смотрим на эти события, надо видеть вещи гораздо шире, объемнее, в трёх и четырёх измерениях.
Задаю себе вопрос: почему всё пошло так, а не иначе? Мы говорим: антикоммунистические, антибольшевистские действия — всё это болтовня. Были бы большевики у власти, не были бы у власти — ничего бы не менялось. Начиная с 90-х годов XIX века американцы финансировали все политические группы в России, ведя дело к свержению самодержавия. Тогда же был банковский сговор, запретивший предоставлять России американские кредиты. Процитирую один документ, который Сталин хранил до конца своей жизни. Это разговор Черчилля с внуком Бисмарка, первым секретарем посольства Германии в Лондоне, состоявшийся в октябре 1950 года. Черчилль говорил: «Вы, немцы, недоумки. Вместо того, чтобы в Первой мировой войне сосредоточить все силы на Востоке для разгрома России, затеяли войну на два фронта. Вот если бы вы занялись только Россией, мы бы позаботились о том, чтобы Франция вам не мешала». Мы мало знаем правды о Первой мировой войне: почему она возникла, кто её развязал, что за этим стояло? Так же, как мы ничего не знаем о том, кто и почему содействовал падению Николая II, почему англичане отказали бывшему царю, кстати, при правлении Временного правительства, в предоставлении политического убежища после его отречения. Наши секретные данные говорят о том, что англичане действовали так: нет царя — нет обязательств перед Россией. Только после того, как царскую семью расстреляли, начались сожаления, соболезнования и возмущения родственников. Почему же тогда её не уберегли?
Тут же возникает и вопрос о смещении в Питере, а затем в Москве Временного правительства. Ведь поначалу, если вы внимательно почитаете американские документы, нам очень даже сочувствуют. К тому же Керенского смахнули, пришли другие. Почему? А потому, что это повод для продолжения той политики по отношению к России, которая должна была уничтожить нашу страну. По выражению того же Черчилля, Россию надо было разделить на сферы влияния.
Немцы — официальные противники англичан, французов, американцев. Но англичане, французы и американцы поощряют деятельность Германии по отторжению Грузии, Прибалтики, Финляндии от России. Англичане пытаются оторвать от России Азербайджан, все среднеазиатские республики. А Франция занимается в основном Арменией.
Революция 1917-го, в ночь на 8-е ноября: три недели, нет ни белого террора, ни красного террора, армия у нас распущена. Просьба ко всем странам последовать нашему призыву — штык в землю! Ни Никон не требуется, ни Алексий! Но в начале декабря Антанта принимает решение об интервенции в Советскую Россию. Немцы начинают наступление на Петроград после заключения Брестского мира. Это февраль. А американцы и англичане высаживаются в Мурманске 4 марта 1918 года. Когда меня выбрали секретарем ЦК, я опубликовал в «Известиях КПСС» эссе, в котором написал, что если у нас и был какой-то социализм, то с октября 1917-го, с ноября по новому стилю, до сентября 1918-го, а все остальное время действовал военный коммунизм. Короткая нэповская передышка, сталинизм, а затем — постсталинизм во всех его разновидностях. Не было того, о чем нас приучили говорить.
Мы заявляем: большевики уничтожили то-то и то-то. Но вот сейчас пропаганда избегает персонификации. А кто был зачинщиком разрушения храма Христа Спасителя? А им был Лазарь Моисеевич. Как можно не называть тех, кто был инициатором коллективизации? Выступал один человек под псевдонимом Яковлев, но он не был Яковлевым. Вот всей этой правды мы избегаем.
Я свободен от всех «измов». Смотрю на вещи и на факты непредвзято. Правда, многие не любят факты голенькими. А я считаю, что только голенькие факты должны приниматься к рассмотрению, без всяких поправок на ту или иную ситуацию. Если мы этого не сделаем, увы, никогда не постигнем, почему так было.
Тогда, в 1918 году, были приняты решения — не просто интервенировать Россию, а уничтожить ее как государство, расчленить нацию на фрагменты, каждый из которых будет зависеть и экономически, и с точки зрения безопасности от благоволения внешних сил. Не поняв этого, мы не поймем ничего, что происходило между ноябрем 17-го и июнем 41-го. Для многих будет новостью, что с 22-го года американские банки финансировали нацистскую партию, с 22—23-го года американские военные атташе и их помощники в Германии поддерживали постоянную связь с Гитлером. Американцы финансировали главную избирательную кампанию 1932 года, которая открыла Гитлеру путь к власти. В решающем заседании у банкира Шредера в Кёльне 4 февраля 1933 года было решено убрать фон Папена и отдать пост рейхсканцлера Гитлеру. По некоторым данным, в этой встрече участвовал американец. Вот если мы всего этого не будем знать, то, во-первых, не поймем, почему американцы захватили как трофеи все документы из последней штаб-квартиры Гитлера в Цюрихе в апреле—мае 1945 года, почему ни одного исследователя они к этим документам не допускают. Там все счета, там все записи переговоров. Ведь контакты американцев с Гитлером прервались в декабре 41-го года. Если мы с вами этого не поймем, не узнаем, почему такая трагедия в таких масштабах совершалась на наших просторах.
Эта война, конечно, до сих пор — рана на моей душе, на моем сердце. Память абсолютно неизгладимо хранит в сердце такие вещи. Сколько людей умерли в Ленинграде во время блокады? Называется цифра 640 тысяч — похороненных на Пискаревском кладбище, но там погибли примерно полтора миллиона человек! Мы ведь до сих пор не сказали правды. Вокруг Ленинграда в болотах немцы утопили химические отравляющие вещества, которые должны были быть в 42-м году применены против Ленинграда и убить всех, кто этот город населяет.
Когда мы с вами вспоминаем об этом времени, я скажу так: в политику никогда не лез, она была для меня неким недостойным, даже грязным, по моим представлениям, делом, постольку построена, как правило, не на фактах, а на лжи. Если же меня в политику «загнали», то это случилось против моей воли и под сильнейшим прессом.
После окончания института меня забрали работать в Германию. Там я встретился и с немцами, и с нашими, со всем будущим руководством ГДР. И, наблюдая тогда, в 1950—1961 годах, события, я задал себе вопрос: не повторяется ли в Германии та же роковая ошибка, которая постигла нашу страну после 1917 года?
В чем я вижу эту ошибку? Самым мудрым политиком в моем представлении был Моисей. Он водил народ по пустыне 40 лет, пока не умер последний, кто помнил, как это было, чтобы начать всё с чистого листа. Кто у нас пришел к власти в 1917 году? Те, кто был на каторге, у кого убили родичей. И они начали мстить за свои личные обиды. Это был военный коммунизм, жесточайшие интервенции.
Я могу привести вам такой пример, он малоизвестен. Комиссия американского сената выезжала в Россию для того, чтобы просмотреть, какие зверства совершались в Гражданскую войну. Когда они вернулись, то доложили своему руководству, что зверства происходили с обеих сторон и не известно, с какой стороны их было больше. Им сказали: нас не интересует, что делают белые, нас интересует только то, что делают красные. А интерес только к одной стороне — это верный путь в никуда, в тот тупик сознания, из которого выхода помимо самоотречения нет. Но я хочу закончить эту тему.
В Германии тоже приведены были к власти те, кого преследовал нацистский режим или даже режимы до нацистов. То есть была повторена роковая ошибка, не совместимая с программами строительства чего-то нового, более человечного и более разумного и гуманного.
— Валентин Михайлович, начиная беседу с вами, я знал заранее, что мы в формат разворота не уложимся. А постольку поскольку и мне, и читателям хочется узнать и о вашей работе в мирное время, и о вашем участии невольном в перестройке, и о вашем отношении к нашему времени, я вас очень попрошу встретиться с нами еще несколько раз.
Часть II
Редакция «Слова» публикует продолжение бесед Саввы Васильевича Ямщикова с видным политическим деятелем, дипломатом и историком Валентином Михайловичем Фалиным. Читательский интерес к ним огромен, ибо уровень интеллекта собеседников, круг их познаний и огромный личный опыт уникальны для нашего времени.
— Валентин Михайлович, в прошлой нашей беседе мы перешли к эпохе Хрущёва. Полагаю, далее имело бы смысл остановиться на более близких к нам временах. Вам слово.
— Падение Хрущёва в 1964 году, на мой взгляд, было более чем закономерным. Такой огромной, сложной страной, как Россия, нельзя управлять по наитию и капризу. У него же частенько случалось так: «Не спалось мне, и пришла в голову мысль». Я сам присутствовал при соответствующем его монологе и, право, едва удержался, чтобы не пролепетать: а не лучше ли было проспаться и на свежую голову, да посоветовавшись с экспертами, выносить вердикт?
К сожалению, на Руси, повторюсь, вплоть до заката «третьего Рима» не изжит был спрос на наставление Сильвестра, данное им Ивану Грозному: «Настоящий самодержец не терпит в своей близи людей умнее себя». Но как быть с вопросами, требующими специальных знаний, причём не только в области физики, химии, математики? Вот заходит речь об ассигнованиях на разработку какой-то научной или прикладной темы. Никита Сергеевич внемлет первым словам и тут же определяет: ясно, утвердить. Вслед докладывается другой проект. Дальше заголовка обсуждение не продвинулось, ибо главный молвит – ерунда, снять с рассмотрения.
Увы, подобная практика характеризовала стиль поведения Хрущёва во внутренней и внешней политике, в обороне, культуре, в социальной сфере. Приведу пару примеров, они всё скажут сами за себя.
Советский Союз опередил США в ракетостроении. Первый спутник, первый полёт человека в космос, первая межконтинентальная – всё это достижения наших великих учёных, выдающихся конструкторов, отличных инженеров, квалифицированных рабочих. Признаюсь, не без моего участия тогда была озвучена формула: стартовая площадка советских успехов в космосе – социализм. Сии слова были вписаны в текст выступления Хрущёва при чествовании на Красной площади Германа Титова, космонавта № 2. С ним Никита Сергеевич познакомил своих спичрайтеров самолично.
Какие выводы сделали из нашего технологического прорыва американцы и мы сами? Президент Дж.Кеннеди распорядился изучить опыт советской системы и перенять всё ценное из школьного и высшего образования в СССР. Здесь, на его взгляд, и таился ключ к разгадке случившегося — оптимальный уровень подготовки кадров и был стартовой площадкой успехов соперника.
А куда зарулили наши правители? Хрущёв объявил надводный флот «плавающими гробами» и приказал разделать в металлолом авианосцы, линкоры, другие крупнотоннажные корабли, только что сошедшие со стапелей или находившиеся в продвинутой стадии строительства. Авиацию первый секретарь сделал падчерицей. Ассигнования ведущим КБ урезали в разы, невзирая на то, что коллективы Туполева, Ильюшина, особенно Мясищева в своих технических решениях шли тогда впереди планеты всей.
Не стану бередить раны, хотя Хрущёв резал по живому. Замечу лишь: стране и народу подобные выкрутасы обошлись несказанно дорого в прямом и переносном смысле. По методе они в чём-то перекликаются с так называемым реформированием постсоветской России.
Расставание с низвергнутым строем началось не только с тотальной приватизации, или проще, с разграбления советского наследства. Но почему всё-таки тут же принялись изводить под корень и дошкольные учреждения? Расхожую легенду, что детей следовало освободить от «оков социализма», сегодня даже не припоминают. Затем основательно прошлись по средним, прежде всего специализированным, школам и по внеклассному образованию, а также пионерлагерям. Теперь усердно притирают университеты и институты к заимствованным у зарубежных поводырей шаблонам.
Что дальше? Касательно детских садов, блажь вроде бы, пусть не повсеместно, рассеивается. Москва в авральном темпе воссоздает детские сады. Глядишь, ещё станут клясть советскую систему за то, что не дотянула она до развитых капиталистических стран, где по закону каждой семье, если у неё есть ребенок, должно резервироваться место в детском саду. В Германии собираются дополнить закон прописью — если родители не пользуются правом на детсадовские льготы, им положена доплата от государства на уход за детьми в семье.
Почему-то россияне хотят всегда быть умнее всех. Согласно исследованию Геттингенского университета народы по интеллектуальному потенциалу едва разнятся один от другого. В среднем 2 – 3 % приходится на талантливых и гениальных, около 6% — на дураков и идиотов. Остальные занимают ступеньки от одного качества к другому. Ни о ком и ни о чём я не хочу сказать плохого. Всякая ксенофобия мне чужда по определению. Но если строй, режим, какой у нас был, есть или будет, не сможет, опираясь на науку, прежде всего на науку о человеке, применять её познания на практике – в социальной, экономической, культурной сферах и во всём остальном, то государство, ведомое таким режимом, обречено на потрясения или исчезновение.
Примерно за полгода до кончины А.Д.Сахарова у меня состоялся с ним почти двухчасовой разговор по интересовавшей академика проблеме. Расставаясь, Андрей Дмитриевич заметил: без свободы мышления нет свободы. «Так мы с Вами, — вторил я гостю, — стоим на одной платформе. Не любимый ныне Карл Маркс назидал – всё подвергай сомнению».
Вернёмся, однако, к Н.С.Хрущёву. Незадолго до его смещения меня отрядили курировать в МИДе отношения с Британским содружеством наций. Как-то утром раздаётся телефонный звонок. Дежурного по отделу незнакомый голос спрашивает: вы подготовили поздравления второй английской королеве? Сотрудник отвечает, что в Великобритании не может быть двух царствующих особ. Аноним рекомендует заглянуть в сводки информационных агентств, дабы МИД не попал впросак. На всякий пожарный случай дипломаты просматривают ленты ТАСС и Рейтер, естественно, ничего отдалённо похожего в них не находят. Опять звонок. Тот же голос вопрошает; ну, нашли? Перестаньте дурака валять, — укоряют звонящего мои сослуживцы. А шутник раскрывает карты – королеве Елизавете поручено отвечать за промышленность, а её сестра Маргарета станет королевой по сельскому хозяйству.
Вот так несуразности, которыми пестрело правление Хрущева, преображались порой в сарказм. Люди старшего поколения, видимо, припоминают разделение обкомов, крайкомов, ЦК компартий республик по производственному принципу. На одних навешивали ответственность за промышленность, на других надевали сельское ярмо. В принципе партсекретари не должны были заниматься напрямую ни тем, ни другим. Этими хлопотами надлежало ведать специалистам.
Сей эпизод с двумя королевами и двумя парткомами зримее, чем иные монографии, показывает, насколько хрущёвский подвид самодержавия подчеркивал потребность низвержения с пьедестала не только Сталина, как личность, но и сталинизм как систему. И казалось, когда избирали генеральным секретарем ЦК КПСС Л.И.Брежнева, проступили некие признаки перемен. Ведь в октябре 1964 года возник триумвират. Не идеальная конструкция, но всё-таки лучше, чем единственный всемогущий. За партию отвечал генеральный секретарь, за законотворчество – председатель президиума Верховного Совета, за исполнительную власть – председатель правительства. Формально, и не только формально, голос каждого из них, т.е. Брежнева, Подгорного и Косыгина, был равновесомым. Правда, продолжалось это недолго.
Июнь 1967 года. Заседает кризисный штаб, образованный в связи с агрессией Израиля против арабских соседей. Я участвовал в его работе в качестве эксперта – советника министра иностранных дел. Брежнев зачитывает шифротелеграмму из Каира: израильтяне форсируют Суэцкий канал, создается реальная угроза их рейда на Каир. Насер обратился к советскому руководству с просьбой незамедлительно перебросить самолётами вооружения, технику, боеприпасы, необходимые для организации обороны на подступах к столице Египта.
Буквально вслед за этим сообщением поступает «молния» от посла С.М.Виноградова – у Насера тяжёлый сердечный приступ, скорее всего, инфаркт. Генсек спрашивает, как быть. Им уже была дана команда грузить самолёты, имея в виду ночью отправлять их в Египет. Теперь помимо оружия придётся ближайшим рейсом послать Е.И.Чазова в Каир в помощь египетским врачам.
Берёт слово Н.В.Подгорный. Кардиологу Чазову, говорит он, стоит срочно отбыть по назначению, но оружие в Египет пока не посылать. «Что же ты предлагаешь, Николай?» — интересуется Брежнев. «Я предлагаю подумать», — отвечает Подгорный. Генсек продолжает: «Пока ты до чего-то додумаешься, в Каир могут войти израильтяне». Тем не менее, настаивает Подгорный, надо подождать. К утру что-то, возможно, прояснится. И тут же он встает и уходит.
Обращаясь к присутствовавшим А.Н. Косыгину, А.А. Громыко, министру обороны и начальнику Генштаба, генсек озадаченно говорит: «Как можно работать в таких условиях, когда каждая минута на вес золота».
Размежевание генсека с Косыгиным подпитывалось не только разночтениями в характерах. Оно имело концептуальную подоплёку. Но прежде предложу вам несколько малоизвестных штрихов к портрету Алексея Николаевича.
…С финской фирмой был заключен контракт на расширение и комплексную модернизацию Третьяковской галереи. Больше двух третей запланированных работ подрядчик выполнил. И, как часто у нас водится, источник финансирования вдруг иссяк. Финны — люди деловые, они извещают Министерство культуры, что вынуждены законсервировать работы, а в случае их возобновления потребуется заново согласовывать, в частности, финансовые условия.
Друзья из Министерства культуры попросили моего совета. От них я получил подробный расклад, во что обойдутся консервация, расконсервация, возмещение упущенной выгоды, прочие накладные расходы. Оснащённый этими данными, обращаюсь к Б.Т.Бацанову, руководителю канцелярии Косыгина, с просьбой доложить предсовмина суть дела. Алексей Николаевич в разговоре со мной по телефону перепроверил обоснованность расчётов и, пробурчав – лучше изыскать 3 миллиона инвалютных рублей сегодня, чем завтра выкладывать 5 миллионов, сказал: «Считайте, вопрос решен положительно».
Сходная проблема возникла у Государственного Эрмитажа. Б.Б.Пиотровский, с которым меня связывали многолетние добрые отношения, сетует: театр Эрмитажа рассыпается буквально на глазах. Наши строители берутся его спасти, но … Продолжительность работ определяется ими в 3 года. На этот срок движение по Дворцовой набережной должно быть перекрыто. Большую часть здания театра придётся разбирать. Гарантии сохранения внутренней отделки строители не дают. Встречное предложение, продолжал Пиотровский, поступило от финнов. Они не собираются перегораживать Дворцовую набережную, ломать здание, фундамент должен будет подновляться с использованием новейших материалов, обеспечивающих гидроизоляцию, срок исполнения – не более полутора лет. По проторенной тропе вместе с Борисом Бацановым докладываем суждения Пиотровского Алексею Николаевичу, и он снова дает добро.
Конечно, Третьяковка и Эрмитаж – это детали. Чтобы по-настоящему высветить масштаб этого государственного деятеля, надо обратиться к его идеям, осуществление которых могло бы совсем иначе запрограммировать развитие Советского Союза в 60—70-е годы истекшего столетия.
Что предлагал А.Н.Косыгин? Отказаться от экстремистских заносов при определении вектора развития страны на перспективу. Для этого прежде всего следовало покончить с волюнтаризмом в экономике, реабилитировать закон стоимости, ввести в оборот хозрасчёт. Если совсем кратко, надлежало возродить регламент НЭПа, естественно, со всеми поправками, вытекавшими из состояния страны на середину 60-х годов. Прочь уравниловку. Состязательность между производителями, конструкторами, научными и т.п. коллективами, упор на качество как концентрированное выражение количества. Функция Госплана сводилась бы к прогнозированию среднесрочного и долгосрочного развития и определению стратегии достижения означенных в прогнозах рубежей. Но оперативные задачи текущей экономической деятельности решались бы руководителями конкретных предприятий и организаций.
С отстранением Хрущева ещё не пробил час выдавить из себя понятие «рынок и рыночные отношения». Слишком влиятельными на Олимпе оставались М.А.Суслов и его сотоварищи по клубу почитателей догм. Однако предложение связать воедино спрос и предложение уже вводилось Косыгиным в оборот. По-иному нельзя было выбраться из дефицита и очередей. Люди моего поколения припоминают, как пропадали то бритвы, потому что какой-то чиновник из Госплана не там проставил ноль, то махровые полотенца (кто-то счёл, что их наткали слишком много), и заодно с полотенцами утилизировали машины, на которых они изготавливались. И так далее.
Инициативы А.Н.Косыгина подняли авторитет премьера, не к восторгу, понятно, генерального секретаря. Окружение Брежнева принялось, под сурдинку «укрепления руководящей и направляющей роли партии», шаг за шагом размывать триумвират. Оттеснили от реальных дел Подгорного. Вслед за этим занялись ужиманием круга полномочий Косыгина. В средствах массовой информации партнёрам генерального секретаря выделялось на порядок меньше места.
Pro forma Алексей Николаевич продолжал присутствовать во внешней политике. В 1966 году он даже нанёс официальный визит в Великобританию. В ходе переговоров с премьер-министром Г.Вильсоном и министром иностранных дел Дж.Брауном подготовили почву для подписания политического соглашения, призванного поднять взаимоотношения Москвы с Лондоном на пару ступеней. Нежданно раздаётся телефонный звонок. «Алексей, — слышится голос Леонида Ильича, — ты очень хорошо выступил в мэрии Лондона. Поздравляю тебя. Да, тут мы посоветовались в Политбюро, и мнение таково: по ряду причин, по приезде я их тебе объясню, пока не стоит торопить события и идти на подписание соглашения».
От меня, на протяжении ряда лет с близкого расстояния наблюдавшего за Алексеем Николаевичем, не укрылось, как больно задел его сей окрик. Косыгин вообще не был склонен расстёгиваться нараспашку, а тут он замкнулся совсем. Предсовмина сделал всё, возможно, больше, чем любой другой мог сделать, чтобы интегрировать здравый смысл в советско-британские отношения.
Не исключено, я ошибаюсь, но и сейчас полагаю: свою роль в таком обороте дел сыграл Громыко. Министр терпеть не мог Брауна. Неприязнь к шефу Форин Оффиса обострилась у него после эпизода, в сущности мелочного. Какой-то «доброхот» посоветовал Брауну, когда тот приехал в Москву начать переговоры с советским коллегой на почти семейной ноте. Рабочий завтрак в посольстве Великобритании. Браун, приветствуя Громыко, обращается к нему «Андрушка». Всё сказанное дальше значения не имело. Наш министр строгим голосом выговаривает: «Если Вы хотите выйти за рамки протокола и оставаться вежливым, обращайтесь ко мне Андрей Андреевич».
Во время двухдневных переговоров оскорблённый «Андрушка» не пошел на встречу гостю ни на йоту. Браун просил разрешить советским женщинам, вышедшим замуж за англичан, выехать на Альбион. Участвовавший в собеседованиях с Брауном министр внешней торговли СССР Н.С.Патоличев (как мог, я ему ассистировал) пытался в несколько заходов переубедить Андрея Андреевича смягчиться, дабы посредством урегулирования семейных казусов улучшить климат для продвижения вперёд в крупных вопросах. Напрасно. Громыко остался при непреклонном «нет».
После всех экзекуций над Брауном и заодно над советниками, что не вторили крутому громыкинскому нраву, Патоличев в разговоре со мной по душам заметил: «В правительстве твоего Громыко не любят». «А почему Вы думаете, — спросил я Николая Семеновича, — что Громыко мой? Свой долг я вижу в служении Отечеству, а не в угождении кому бы то ни было».
А.Н.Косыгин единственный в высшем руководстве выступал против вооружённого вмешательства в августе 1968 года в Чехословакию. Он в меру своих возможностей способствовал нормализации отношений СССР с ФРГ. Тем не менее после подписания Московского договора Алексей Николаевич оказался по сути отстранённым от наполнения этого договора жизнью. С конца 60-х удел председателя Совмина был заужен до экономики, да и то с отсечением под диктовку Суслова всего «еретического», что могло быть сродни рынку.
С определённого момента, примите это, пожалуйста, к сведению, Алексею Николаевичу были заказаны поездки в наиболее крупные страны – США, Францию, ФРГ, Японию. Выезды за рубеж для встреч с лидерами этих стран стали прерогативой генерального секретаря ЦК КПСС.
— Косыгин сделался невыездным?
— Что Вы, что Вы, очень даже выездным. На похороны всех сколько-нибудь значительных иностранных деятелей только его и командировали.
Скороговоркой изложенное выше иллюстрирует истинную роль личности в истории народов, когда личность сия, как у нас до конца существования СССР и после его распада, подминала под себя все ветви власти – исполнительную, законодательную и судебную. Если личность шагает не в ногу со временем, а свои амбиции и капризы возводит в принцип, если с собственными гражданами она обращается не иначе, как с верноподданными, лишёнными права «своё суждение иметь», то её не проймёт даже набатный звон, предрекающий катастрофу.
Эксперты, и я в их числе, многократно обращали внимание Хрущёва и особенно Брежнева на то, что гонка вооружений для США есть способ ведения войны против СССР и его союзников. Соответствующая установка была встроена во внешнеполитическую доктрину Вашингтона ещё в 1946 году. До создания нами собственного атомного и термоядерного оружия, а также средств его доставки к целям у Москвы не было выбора. Но и после пресечения атомной монополии США мы не пересмотрели своей стратегии и приняли вызов состязаться на чужом поле. В конце концов после уравнения в потенциалах, позволявших уничтожить один другого этак 30—50 раз, СССР занимался гонкой вооружений не столько против США и НАТО, сколько против самого себя.
Перед Л.И.Брежневым я выкладывал на стол достоверные цифры –экономическая база, на которую мы опирались в противостоянии с Западом, была в 7 раз уже, чем экономическая база Соединенных Штатов, Японии и Европы, вместе взятых. Следовательно, каждый доллар или рубль, вкладывавшийся нами в оружие, обходился советскому народу в 7 раз тяжелее. Минимум в 7 раз! Вопросом времени оставалось, когда эти диспропорции повлекут переход количества в качество.
Будучи послом в Бонне, я направил в центр телеграмму. Это было, наверное, в 1977 году. Любая крупная война, случись она в Европе, неизбежно выльется в ядерный конфликт. В ней не останется ниши для армий наших друзей по Варшавскому Договору. Не они будут решать исход конфликта. Поэтому целесообразно большую часть средств, которые не без нашей подачи руководители союзных государств инвестировали в свои вооружённые силы, перенацелить на социально-экономические, культурные и научные нужды, сводя к минимуму чисто военные ассигнования.
Вскорости меня приглашают в Москву, и Громыко спрашивает: «Вы предлагаете радикально сократить численность армий ряда стран Варшавского Договора. По Вашей логике за этим должно последовать сокращение численности также советских Вооруженных Сил. Правильно ли я Вас понимаю?»
Подтверждаю – министр верно воспринял мою идею.
«Должен сказать, ни я, ни Ю.В.Андропов с Вами не согласны. Причин для перегруппировки сил нет».
Игнорирование фактов, понятно, не отменяет фактов, но способно спровоцировать цепную реакцию с необозримыми последствиями. Москва осуществляет замену выработавших ресурс ракет СС-4 и СС-5, размещённых в странах Варшавского Договора. Вашингтон ухватывается за это как предлог для реализации давно вынашивавшихся планов развертывания в Европе ракет первого удара. Канцлер ФРГ Г.Шмидт через меня довёл до сведения Кремля вариант консенсуса: модернизация оружия — явление нормальное, и она будет принята к сведению немцами без возражений при условии, что количество ядерных боеголовок на новых советских ракетах СС-2 («Пионер») не превысит число боеголовок, уже имеющихся на ракетах СС-4 и СС-5. В этом случае Бонн не даст согласия Вашингтону на размещение в Западной Германии американских «Першингов-2», т.е. ракет первого удара, сконструированных под доктрину обезглавливания противника упреждающим нападением на центры политического и военного управления СССР.
Москва на соображения Шмидта не среагировала. Правительство ФРГ сочло невозможным дальше тянуть с ответом на настойчивые требования американцев и штабов НАТО. Федеральный канцлер организовал экстренную встречу с А.Н.Косыгиным и А.А.Громыко на аэродроме «Шереметьево». Шмидт повторил своё предложение и услышал из уст министра, который вещал за себя и за предсовмина, бескомпромиссное «нет».
При ближайшей возможности я в недвусмысленных выражениях сказал нашему министру иностранных дел — советская сторона допускает крупную ошибку. Громыко отверг мои аргументы: «Вы предлагаете менять ракеты на воздух. Вот когда в ФРГ появятся «Першинги», тогда и вступим в предметный разговор».
— Когда «Першинги» займут свои стартовые позиции, говорить будет поздно, — возразил я.
— Поздно в политике не бывает.
К чему эти подробности? Общественность буквально захлебывается в потоках баек о цивилизованных западных демократиях и демократах. Я один из немногих, кто взял на себя труд проштудировать доступные меморандумы Совета национальной безопасности (СНБ) Соединенных Штатов. С полным основанием утверждаю — начиная с 1947 года, если не раньше, на уме у Вашингтона не было ничего иного, кроме сокрушения любыми способами и средствами Советского Союза. В конце 1949 года Трумэн утвердил в качестве основы внешней и военной политики США, а также блока НАТО план «Дропшот». Согласно этому плану Соединенные Штаты и их союзники должны были накопить к середине 80-х гг. силы для нанесения нашей стране тотального поражения. СССР должен был быть расчленён на 12 государств, причём ни одно из них не могло быть независимым от зарубежья экономически и самодостаточным в обороне. По последнему сводному плану выбора целей СИОП-6А (конец 80-х гг.), на территории Союза подлежали уничтожению около 50 тыс. объектов, включая, пусть это не покажется странным, квартиры партийных и советских функционеров — вплоть до председателей райисполкомов и секретарей райкомов партии!
Вникнем в философию вашингтонского мышления. Из меморандума СНБ-116 вы вычитаете: дипломатические переговоры – это не способ выявления общих знаменателей и притирки позиций, а «метод ведения политической войны». Разговоры и переговоры чаще всего задумывались Вашингтоном как отвлекающие манёвры для сокрытия истинных намерений американской стороны и для выигрывания ею времени.
Нечто схожее наблюдается по сей день. Нам предлагают: давайте повстречаемся, побалагурим, обменяемся взаимными уверениями в желании не ссориться, можем даже вместе рыбку половить. Между тем США будут создавать новые базы вблизи России, размещать там радары и оружие, а когда обустройство новых позиций завершится, Москве дадут понять, что переговоры утратили смысл. Сложилась новая реальность, ничего не остаётся, как её признать. По схеме с Косово или войны в Ираке. Странно. Мы держим себя, подобно недорослям, коим никакой урок не впрок.
Часть III
«Созидающие» - авторская программа Саввы Ямщикова на радио «Радонеж».
Продолжение разговора с известным политиком и дипломатом В.М. Фалиным. В прошлый раз речь шла о взаимоотношениях Советского Союза и США в 70-80-е годы. Но, по мнению В.Фалина, их основные принципы остаются актуальными и до сих пор.
Валентин Фалин: Вот пример того, насколько к слову американцев нужно подходить критически: Эйзенхауэр дает Хрущеву в Париже обещание, что после Пауэрса больше не будет шпионских полетов над СССР. После этого наши службы засекли 19 полетов У-2. А в реальности их было почти 30. Что стоит слово президента?
Американцы объявляют на весь мир, что прекращают атомные испытания. Мы засекли около 50 подземных испытаний, хотя они удивлялись, как это русским удалось? Мы объявляем об этом, реакция американцев: «А мы не предполагали, что русские узнают». Американского генерала после этого в прямом эфире спрашивают: (он руководил разведывательными полетами) «Когда началась аэросъемка советской территории?» Он ответил, что в 45-ом г.
Тогда следующий вопрос: «А вы понимали, на какой риск идете, посылая самолеты в район Капустина Яра, где ракетный полигон? Или на Москву?»
-Понимали. Но без этих съемок наши планы ведения войны против русских не стоили бы бумаги, на которой написаны.
-А Советы производили съемку нашей территории?
-Нет, не производили.
Комментарии излишни. Вот когда мы берем совокупность фактов и начинаем их сопоставлять, то вопрос, кто и почему затеял «холодную» войну, не может быть дискуссионным. 1981 г. Заседание НАТО на высшем уровне. Решено навязать СССР гонку вооружений в области умных неядерных систем. Они стоят в 5-7 раз дороже ядерного оружия. Надо навязать их, чтобы советская экономика лопнула. Появляется американский план «Армия 2000, а мы втягиваемся в эту игру. Нам ее навязывают, и мы знаем это, но реакция наша неадекватна.
Я несколько раз обращал на это внимание Брежнева, докладывая ему о предложениях Шмидта. Напомнил ему о Берте фон Зутнер. Это одна из видных пацифисток начала века. Получила первую Нобелевскую премию Мира за работу, в которой было доказано: гонка вооружений – это способ ведения войны. В Германии ей стоят памятники, а для нас это было открытием. Когда я говорил Брежневу, что мы подыгрываем американским планам разрушения, по ракетам средней дальности, «Першингам», он сказал:
«Попробуй убедить Громыко, а я заранее с тобой согласен».
Но это было равносильно что стену пробить головой. Вы же помните, что Громыко в дипломатическом мире называли «господин «нет». После встречи его с канцлером Германии, где я тогда был послом, В. Шмидтом в Шереметьево, я говорил Громыко, что мы совершаем крупнейшую ошибку. В наших интересах не допустить стационирования американских ракет первого удара. Он перебил меня: «Вы предлагаете менять ракеты на воздух? У них же ничего нет». Говорю, что когда они будут, говорить будет поздно.
-Поздно в политике не бывает.
Не хочу сделать кого-то более или менее дальновидным. Не хочу нелестно отозваться о Громыко, он был очень одаренным, работоспособным. Начинал в 9, заканчивал в 2 ночи. Переваривал огромный объем материала, но одно дело – накапливать сведения, а другое – их анализировать. В анализе он был не столь силен. А самое главное, у людей, облеченных такой немыслимой властью, на первом плане было – себя показать, пожать комплименты. Они сыпались Хрущеву из Америки, Брежневу – отовсюду. Андропову – меньше. Горбачева вообще были готовы на руках носить, но ведь это форма коррупции. Кто смакует эти комплименты и воспринимает их всерьез, тот, в сущности, берет взятку. Это было время упущенных возможностей. Могу сослаться на А.Д. Сахарова. Как-то он рассказал, почему они поссорились с Хрущевым. Тот был за испытание 100-мегатонной бомбы над Новой Землей, а Сахаров – категорически против. Хрущев сказал: «Занимайтесь физикой, а в политике решаем мы». Правда, взорвали лишь 57-мегатонную, но и это был не подарок ни Земле, ни экологии. Так вот, когда он еще работал над термоядерным оружием, то предложил: для того, чтобы нас не разорили гонкой вооружений, нам не нужно подражать. Ведь из 25 новых послевоенных технологий американцы в 23 были пионерами. То есть мы и так намного отставали от них. Сахаров предлагал сделать нужное количество термоядерных зарядов и разместить их вдоль Атлантического и Тихоокеанского побережий США. И, если они посягнут на наши жизненные интересы, не посылая самолетов, взорвать эти заряды. И континент американский накроет огромная волна, смоет весь их квазидемократический порядок. Потом Сахаров пришел к другим выводам, и это право каждого, но и этих слов из песни не выкинешь, хотя либерал-демократы, сделав Сахарова своим знаменем, этот факт его биографии замалчивают. Или не знают.
Когда начался кризис Советского Союза? В 72 г. у нас был страшный неурожай. Тем не менее, исправно 20% ВВП, а под конец брежневской эпохи уже почти 25% мы отдавали на гонку вооружений. 83% наших ученых работали над военной или паравоенной тематикой. А в Ленинграде – 84%. Сельское хозяйство, как и при Сталине, оставалось внутренней колонией. Мы объявляли, что увеличиваем господдержку в 4-5 раз – и все аплодировали. И оставалось в тени, что в это же время в 4-5 раз выросли цены на сельхозмашины и горючее. В свое время я предложил Горбачеву, а поскольку он не внял, то и белорусским товарищам – передать в собственность колхозов и совхозов всю промышленность, выпускающую сельхозмашины. И они сами закажут, распределят и установят цены. Не нашло это отклика в холодных сердцах. Но был такой анекдот: встречаются 2 разведчика, американский и наш. Наш говорит: «Признайся, что Чернобыль организовали вы». Он: «Честно, не мы! Вот Агропром - это мы». Ведь все решали в Москве. Я был депутат от Краснодарского края, пытался поломать это, но не получилось. В Москве распределяли все вплоть до трактора в совхоз, откуда они там могли знать, что нужно на Кубани? Эта вертикаль обслуживала несметную толпу чиновников и высасывала из села все, что могло решить аграрную проблему. Ведь хозяйства были не хозяевами, а батраками у того, кто решал за них. Вот придумали: 1млн тонн риса Кубань должна дать! Пожертвовали Левобережьем, где ядовитейшие химикаты уничтожили все живое вплоть до нерестилища на Азовском море. А оно было самым продуктивным в мире. Испоганили житницу, которая могла кормить треть России. Убедить, что там выгоднее развивать животноводство и сеять кормовые, было невозможно. Я все это пережил, принял близко к сердцу, но эти эпизоды выстраиваются в цельную систему.
Брежнев с 76г. был недееспособен. Нужно было сделать его кем-то вроде почетного председателя партии, не мучить человека. Хотя Ельцин его превзошел в этом. Брежнева к Политбюро готовили врачи, на повестке 20 или 30 вопросов. На все-про все 30-40мин, формальности соблюдались, но на деле работала, как мы, циники, говорили, «банда четырех»: Андропов, Громыко, Устинов, Суслов. Единолично решали, а когда Брежнев приходил в норму, подписывал готовый документ. Страна была неуправляемой с точки зрения координации, а без этого управлять нельзя.
Закончилась 2 Мировая война. 2 сентября капитулировала Япония. Еще до ее капитуляции, в 20- ых числах августа - американцы разработали план первого ядерного удара по СССР. Предполагалось уничтожить 15 городов и говорилось: «Посредством ядерного оружия с учетом его применения против Хиросимы и Нагасаки». Т.е.еще не кончилась одна война, а нам уже объявили следующую. Ее назвали холодной, но Трумэн, отвечая на вопрос о различиях, сказал, что это та же война, только другими средствами. Позже они решили, что надо добавить к ядерному оружию обычное, а главное – экономические и информационные рычаги, переговоры, чтобы нас запутать. А с 46 г. была установка: США не должны идти ни на одно соглашение, не подписывать никаких договоров, которые бы возлагали долговременные обязательства на них. Договоры должны фиксировать уступки другой стороны. Какую бы политику не проводил СССР, само его существование несовместимо с американской безопасностью. Карфаген должен быть уничтожен.
Савва Ямщиков: Валентин Михайлович, слушая вас, я проецировал все это на свою жизнь в те же годы. Правда, я был моложе и вращался в других сферах и в более демократичной среде. Но ваши слова о системе подтверждаю полностью. Конечно, мои чиновники были пониже, и решал я вопросы не столь высокого порядка. Но все же область искусства, охраны памятников были важны. И все то же самое. Вот говорят об определенных национальностях… У меня свое отношение к богоизбранному народу, оно сочетается с книжкой А.И. Солженицына «200 лет вместе». Это серьезное исследование, недаром оно вызвало столь ожесточенную реакцию со стороны Е. Яковлева и его «Общей газеты», где даже был такой материал, где Солженицыну привели в пример Лескова. Будто бы тот был более толерантен, хотя это не так. Но мне мешали именно свои, русские чиновники. Я работал в Реставрационном центре Министерства культуры РФ. Министр культуры Мелентьев и зампред правительства В.И. Кочемасов считали меня партизаном, архаровцем и все мои предложения отвергали, хотя ни одна моя задумка не была против того, чем они руководили. А я все же находил обходной маневр и делал выставки, книги выходили. Благодаря тому, что в системе помимо них были люди, которые верили в свой партбилет, в отличие от Марка Захарова, который его публично сжег. А по словам моего друга В. Максимова, если скажут – тут же восстановит. И как мешала политика этих твердолобых! Сейчас мы это расхлебываем, потому что теперь пришли те, кто еще и на деньгах замешен. Но они верные ученики тех, кто ставил нам палки в колеса когда-то. Только эти хитрее, хотя в рыночной экономике понимают, как свинья в апельсинах, для них она – это откат и хапнуть. Я слушаю вас о Громыко, об их работоспособности… Но эти-то еще и малограмотны! Вот было создано ВООПИК. А я к этому времени уже столько памятников поставил на охрану! Но меня считали вольнодумцем, где-то евреям подпевал якобы, общался с В. Гафтом, Д. Краснопевцевым, М. Шварцем.. И меня не приняли даже в рядовые члены этого общества. Но были же и другие. Был в этом обществе академик И.В. Соколов-Петрянов. И он после или до заседания Президиума заходил в мою мастерскую по соседству и говорил: «Савва Васильевич, начертайте план. Что я должен буду озвучить». А отсвечивались там Глазунов, Севастьянов…
И поэтому я вас очень понимаю, почему мы сейчас это хлебаем такой большой ложкой.
В.Ф.: Добавлю только одно: у меня был такой разговор с Косыгиным и Брежневым. Я говорю: «Создаем новейшие технологии, а давайте оглянемся, что осталось от прежних эпох в памяти людей? Победа А. Македонского – да. Но, главным образом, античные памятники, великолепные средневековые постройки, живописные шедевры… Сколько мы театров построили после революции? В Москве – зал Чайковского, может, где-то маленький театрик. Тогда еще не было нового МХАТа».
С.Я.: А Любимову, который недавно заявил, что прошел всю советскую Голгофу, ему Гришин единственному построил театр.
В.Ф.: Мы построили еще Театр Советской Армии, который так и не был достроен, деньги уходили как в дыру. И все! Так вот, если мы не будем думать категориями вечности, учиться урокам, которые она преподает, то о нас потомки добром не вспомнят.
Часть I
Часть II
Часть III
